Чистильщик
Шрифт:
Оксана была чрезвычайно лаконична:
– Сухов звонил Славе. Завтра вечером прилетают – в 22.30. Что делать?
Спустя полчаса в нашей штаб-квартире имело место бурное обсуждение сложившейся ситуации. Мы выработали план действий, обговорили детали и разбежались работать. Слава направился к стоянке своего микроавтобуса – переориентировать оборудование на несколько иной характер работы. Саша Шрам с Коржиком помчались инструктировать бойцов, дежуривших у спецприемника. Серега Айдашин убыл к соседствующему с «бичевским» домом скверику – попугать скучающих там старушенций «зверствами», которые в последнее
Вечером, когда все наше бичевское братство улеглось почивать, ко мне подползла Леся и шепотом спросила:
– Что – наклевывается что-то интересное? – И успокоила меня: – Ты не думай – я никому не сказала… Ну, что ночами ты к коллегам выходишь и про сегодняшнее тоже… Ты только скажи – будете съемки делать, да? Сегодня?
Я скорбно вздохнул – так вот в чем дело… Бедная бомжиха считает меня и Стаса какими-то крутыми репортерами.
– Так что – будете снимать? – вновь поинтересовалась Леся и замерла затаив дыхание. «Эх, Леся, – как же мне жаль тебя, несчастная дурочка…»
Они явились во втором часу ночи. В подвал ворвались несколько человек, которые поливали нас ярким светом фонариков, не давая возможности рассмотреть, кто же это тут хозяйничает.
– Все на выход, – буднично скомандовал голос из темноты. – При попытке к бегству – расстрел на месте. Вперед!
Так-так… Серега Айдашин сработал как надо – бабки вняли «голосу гражданской совести» и стуканули куда следует насчет злых бомжей, безнаказанно резвящихся в подвале. Теперь осталось пожелать, чтобы все остальные мероприятия не подкачали…
У входа в подвал тихо урчал допотопный «воронок», возле которого находились какие-то люди, мерцавшие во тьме огоньками сигарет.
– Давай, пошли по одному, – распорядился кто-то у автозака – где-то спереди раздался смачный шлепок и тоненький вскрик – направляющего нашей колонны попотчевали «дубиналом» для ускорения. Мы погрузились за пятнадцать секунд – злой дядька у подножки подгонял каждого сочным шлепком дубинки, и желающих медлить не было. Последним садился Женя-афганец – впопыхах никто не обратил внимание на то, что он отстал от общей кучи, и теперь ему некому было помочь забраться на подножку.
– Брось костыли! – внезапно крикнул дядька с дубинкой. – Не положено с палками. Давай – так лезь!
– Не брошу! – упрямо заявил Женя и глухо выругался. Сердце мое болезненно сжалось – реакция блюстителей порядка на такие прецеденты каждому знакома до боли.
– Да брось ты костыли, лезь давай! – торопливо выкрикнул я, сунувшись к выходу.
Снизу у автозака раздался глухой удар – дубинкой по спине, затем смачный щелчок, будто вмазали кулачищем по роже – за ударом последовал удивленный хоровой выдох. Недаром беспокоилось мое чувствительное сердце – Женя-афганец никому не давал себя трогать безнаказанно, независимо от ситуации и количества противника.
– Дверь! – бешено заорал кто-то из темноты. «Запускающий» хлопнул решетчатой дверью,
Вскоре все стихло: опять заплескались лучи фонарей, которые включили освободившиеся блюстители порядка, чтобы посмотреть результат.
– Не дышит, – констатировал кто-то из темноты. – Переборщили слегонца.
– Да и хер с им, – резюмировал «запускающий», с кряхтением забираясь в «тамбур» автозака и вставляя ключ в замок двери. – Давай – тяни его сюда…
В спецприемнике с нами разбирались недолго. Всех загнали в «отстойник» – просторное помещение без окон, разгороженное толстой решеткой от пола до потолка и освещаемое единственной тусклой лампочкой, замурованной в практически непроницаемый матовый плафон. Сюда же бросили Женин труп – наши конвоиры так славно поработали, что узнать его было невозможно. Затем нас по одному стали уводить в узенькую дверь, прорезанную во второй половине «отстойника». Подошла и моя очередь – рослый сержант распахнул дверь, уцепил меня за кудри – больно стало, будто настоящие! – и поволок. Вскоре я сидел в прокуренной комнате с двумя обшарпанными столами, большим железным ящиком для бумаг и плешивым старлеем с лисьим лицом, который что-то строчил в потрепанный журнал.
– Имя, фамилия, дата рождения, место жительства, место последней работы, – привычно выпалил старлей, едва мазанув по мне взглядом. Я тут же наврал что-то – старлей застрочил в журнале, мурлыкая под нос и непрерывно двигая нижней челюстью. Еще раз мазанув по мне взглядом, старлей скомандовал застывшему у косяка сержанту: – Следующий!
– А что ж вы меня по компьютеру не проверили? – на прощание поинтересовался я, приоткрыв дверь и обнаружив, что во дворе меня уже ожидают двое крепких молодцев волкодавьего обличья. – Может, я какой-нибудь крутой преступник и в розыске?
– Шевели булками, мразота, – лениво отреагировал старлей. – Таких, как ты, в нашем компьютере нету и быть не может.
«А вот и лопухнулся ты, старлей! – злорадно подумал я, когда двое волкодавьего обличья тащили меня через двор под какой-то навес. – В вашем компьютере я есть – и во всех ракурсах! А еще ты упустил случай срубить одним махом сто штук цветной «капустки»… Вот что значит – невнимательность к людям!»
Под навесом стоял… белый фургон хладокомбината.
– Пошел, – коротко распорядился скучающий у задней двери фургона дядька с погонами старшины и гостеприимно приоткрыл одну створку.
Ага, «запускающий» – узнал я его по голосу и слегка замешкался, пытаясь рассмотреть его лицо.
Бац! – я получил от «запускающего» дубинкой под зад и пулей влетел в фургон, где уже сидели сотоварищи по несчастью. Оказавшись внутри, я облегченно вздохнул: до этого момента имелось опасение, что менты будут «шмонать» каждого из нас и нащупают микрофоны, вшитые заботливым Славой Завалеевым в мою рванину сегодня утром.
– Даже обыскать не удосужились, – жарко шепотнул мне Стае, которого притащили спустя две минуты вслед за мной. – Они что – всегда так халатно службу несут?