Чистота
Шрифт:
И сразу же – непрошеный и яркий – в воображении инженера возникает образ Мари с мохнатыми ушками, сидящей на суку под луной.
– Ей так сказали, месье, – объясняет мадам. – Она узнала от людей.
– И эта надпись не единственная, – продолжает месье Моннар. – Ко мне в лавку заходил сегодня месье Гобель и сообщил, что видел нечто подобное на стене против Биржи.
– Вероятно, их сотни, – говорит мадам Моннар. – Может такое быть, чтобы сотни?
– А во второй надписи, – спрашивает Жан-Батист, подняв вверх вилку, – той, что у Биржи, упоминается то же имя?
– Кайло, – отвечает месье Моннар, вонзив свою вилку в последний кусочек говядины на тарелке. – И всяческие угрозы в адрес короля и министров. Моя жена очень
– Боюсь, – говорит мадам Моннар, которая и впрямь выглядит очень взволнованной, – нас убьют прямо в постелях. Перережут горло.
– Уверен, что все это чепуха, – успокаивает ее Жан-Батист. – Не что иное, как… своего рода игра.
– Игра? Можно и так назвать, месье. Понимаю, вы хотите меня утешить. Вы очень чуткий молодой человек. Но сегодня мне приснится, как этот Кайло лезет к нам в спальню через окно. Вы придете на помощь, месье, если мы позовем? У вас есть шпага, месье?
– Нет, мадам.
– А мне казалось, у вас должна быть шпага.
– Я инженер, мадам. У меня есть медная линейка.
– Осмелюсь предположить, что линейка тоже сгодится, – подумав, говорит мадам. – Если она длинная.
Входит Мари, чтобы убрать посуду. Разговор обрывается. Тарелки собраны и составлены в стопку. У Мари сильные красные руки, как у мужчины, как у рабочего. И эти черные волосы! Эти гладкие женские усики, которые, конечно, девушку ничуть не портят. Жан-Батисту кажется, что в служанке есть жизненная сила, равной которой не сыщешь ни у одного из присутствующих, словно своими корнями она уходит в более густой чернозем, куда корни других так и не проросли.
Когда Мари уходит, захлопнув дверь ногой, мадам и месье обмениваются взглядами, а потом смотрят на своего жильца, будто от него требуется какое-то объяснение – объяснение всему плохому и огорчительному, что произошло с момента его приезда на Рю-де-ля-Ленжери.
– Разрешите поинтересоваться, мадам, – говорит Жан-Батист, – как поживает ваша дочь?
– Зигги? О, как тяжело иметь детей, месье! Мне кажется, она совсем забыла себя. Хорошо бы вы ее навестили, месье. Мы с мужем просто места себе не находим. С тех самых пор – прошу вас простить нас, – с тех самых пор, как вы начали там работать, она никак не может утешиться. Словно это по ней стучат лопатами.
– Мне очень жаль, – отвечает Жан-Батист. – Правда. Но эта работа все равно должна быть выполнена. Я пытаюсь, мадам… Мы пытаемся сделать доброе дело, хорошее…
В камине раздается треск, и вылетает горящий уголек. Жан-Батист, быстро вскочив, тушит его носком сапога.
– Дрова сырые, – ворчит месье Моннар, и, хмурясь, глядит в огонь, как будто сырые дрова – причина всех его неприятностей.
Наверху, прикрыв свечу рукой от дюжины сквозняков, гуляющих под крышей вместе с многими тайными, невидимыми флюидами, инженер останавливается у комнаты Зигетты и смотрит на светящуюся щель под дверью. Уже поздно, но ему любопытно увидеть Зигетту, эту растерянную девицу. Ему хотелось бы, если получится, хоть немного ее ободрить. Как гостю – а жилец ведь тоже своего рода гость в доме своих хозяев, – ему приличествует выказать ей свое сочувствие, и он уже готов тихонько постучать, как дверь вдруг открывается, и перед ним появляется Мари с едва заметной улыбкой на лице. Несколько секунд они в упор разглядывают друг друга, затем служанка отступает, чтобы дать ему пройти.
Две свечи (в дополнение к его собственной) освещают комнату девушки: одна на туалетном столике, другая в небольшом подсвечнике из расписного фарфора на тумбочке у кровати. Комната просторная, по крайней мере раза в три больше, чем у Жан-Батиста. Большое окно со ставнями выходит на тихую улицу. Если комнату привести в порядок, она была бы очень милой, быть может, самой лучшей комнатой в доме, но как раз порядка
– Надеюсь, я не слишком поздно зашел вас проведать?
Зигетта ничего не отвечает. Инженер оглядывается на Мари, стоящую прямо за ним со сложенными перед собой руками и ничего не выражающим лицом.
– Ваша матушка сказала, – говорит он, снова повернувшись к Зигетте, – что вы не будете возражать. Мы только что вместе отужинали. И с вашим батюшкой, конечно, тоже. – Он указывает назад и вниз, в сторону гостиной. – Мне так жаль, что вам нездоровится. Простите, если я каким-то образом, сам того не желая…
Зигетта истерично машет рукой. Мари вытаскивает из-под кровати большой горшок. Девушку начинает рвать. Организм исторгает немного – по всей вероятности, ее желудок почти пуст, – но звук, усиленный стенками горшка, впечатляет. Мари поддерживает голову девушки, ее красные пальцы, погруженные в копну белокурых волос, тянут Зигетту назад.
Осторожно закрыв за собой дверь, инженер выходит на лестничную площадку и быстро направляется к себе. Там он садится на край кровати и прислушивается, не повторятся ли звуки из комнаты больной. До него доходит несколько слабых вскриков, но потом дом затихает, на время лишенный даже обычных потрескиваний и поскрипываний.
Разжечь огонь? Неохота суетиться.
Он натягивает, точно одеяло, свой шлафрок на колени, смотрит на бутылочку с настойкой, стоящую на обложке бюффоновского второго тома «Естественной истории», задумывается, не предложить ли Зигетте большую столовую ложку коричневой жидкости, но вдруг, встав, подходит к пальто, в котором выходил утром, залезает в один карман, потом в другой и вытаскивает кусок булки, который дала ему у кладбищенской стены Элоиза. Булка высохла и превратилась в сухарь, но он осторожно откусывает кусочек, ждет, когда он размякнет на языке, и улыбается при воспоминании о ее жесте, таком грациозном, таком непосредственном и простом. Но вдруг снаружи, снизу – как теперь он ясно слышит, с кладбища, – доносится громкий женский хохот. Жан-Батист открывает защелку, распахивает окно и высовывает голову. Ничего не видно, ничего определенного. Быть может, костер у креста проповедника горит немного ярче, чем следовало бы в такое время, но в остальном… Он высовывается все дальше, уже почти по пояс, и вглядывается в темноту. На фоне рыжего огня мелькают тени. Потом вновь раздается этот дикий хохот, который поднимается выше стен и отчетливо звенит, подобно колокольчику коробейника, в холодной и зловонной ночной тишине.
Глава 9
Семь часов утра. На черепице склепов лежит иней, белесое солнце протиснулось между двумя домами на Рю-Сен-Дени.
– Я слышал женские голоса, – говорит Жан-Батист Лекёру. – Один-то уж точно.
– М-м-м, – мычит Лекёр, надевший сегодня плотный вязаный жилет. – Да, нам не следует забывать, что хозяину все прекрасно видно и что на досуге ему ничего не стоит за нами подглядывать.
– Я не подглядывал, – говорит Жан-Батист. – Это не в моих привычках.
– Не в твоих привычках? Тогда как бы ты предпочел называть слежку за нами оттуда, с верхотуры?