Шрифт:
Annotation
Еще одна антирелигиозная повесть писателя, написанная в годы хрущевских гонений на церковь.
В школе провинциального городка случилось ЧП: одна из учениц не против того, чтобы верить в Бога! На спасение "заблудшей души" и борьбу с "религиозным дурманом" тут же подымается директор школы, весь коллектив учителей, райком комсомола и райком партии... А клубок разматывается все дальше - вслед за одним сюрпризом открывается другой, еще хлеще...
В.Тендряков
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
Чрезвычайное
1
Шел один из покойных периодов моей жизни. Работа, которой я отдавал все силы, казалось, была идеально налажена, люди, которыми я руководил, любили меня (и не совру - искренне), даже больное сердце - мой давнишний враг - не особенно беспокоило. Прекрасное время: пришла старость, но силы пока что имеются, а тщеславие давно уже не тревожит - не надо большего, хватит того, что есть, полное равновесие. Наверное, на пенсии о такой поре не раз вспомнишь со вздохом сожаления.
Вот уже двадцать лет, как я директор средней школы в нашем маленьком городе. А до этого учительствовал и здесь и по разным селам. У меня почти сорокалетний педагогический стаж, звание заслуженного учителя...
Утром обычно иду в школу в тот час, когда все спешат на работу. Утро для меня - своего рода путешествие в прошлое: почти через каждые десять шагов встречается мой бывший ученик, здоровается со мной.
Никто не замечает так ощутимо смену поколений, никто не чувствует с такой остротой непреклонное движение времени, как учитель.
Навстречу шагает мужчина. Он не уступает мне в толщине и солидности. Он поглядывает на встречных несколько свысока, как человек, занявший прочное место в жизни. Но едва замечает меня, как сразу же поспешно приветствует:
– Анатолий Матвеевич, доброе утро!
– Доброе утро, Вася, - улыбкой на улыбку отвечаю я.
Это Василий Семенович Лопатин, заведующий районным отделением Госбанка. Я помню его тонким, вертлявым пареньком, со вздыбленным вихорком, что в просторечии зовется коровьим зализом. У него тогда было два друга - Генка Петухов и Алеша Бурковский. Их так и звали - три мушкетера. Алеша Бурковский - профессор-хирург, получил известность на пластических операциях мышечных тканей, написал книгу, прислал ее мне в подарок. Я даже набрался храбрости и принялся ее читать - как-никак любопытно, чем живет бывший питомец, - но, увы, ничего толком не понял, заснул на пятой странице. Генка Петухов, атаман этой троицы, погиб во время войны. Погиб нелепо, при бомбежке эшелона, не доехав до
– Здравствуйте, Анатолий Матвеевич!
Тоже ученик - Яков Коротков. Он, как всегда, небрит, глядит исподлобья - резиновые сапоги, топор на плече. Работает теперь плотником. Когда-то играл первых любовников в кружке школьной самодеятельности, читал замогильным голосом Шекспира: "Быть или не быть - вот в чем вопрос!" Мечтал стать артистом, но женился, пошли дети... Какое-то время еще появлялся на сцене районного Дома культуры, становился в позу Гамлета: "Быть или не быть!.." Зато Саша Коротков, его сын, обещает стать незаурядным человеком. Учителя физики и математики в смущении разводят руками - парнишка знает больше их. Специальные работы, состоящие сплошь из формул, читает с увлечением, словно романы Дюма-отца.
– Здравствуйте, Анатолий Матвеевич!
– Здравствуйте, - киваю я.
– Доброе утро! Здравствуйте!..
И при каждом "здравствуйте" встает прошлое - то далекое, полузабытое, то свежее, отдаленное от этого утра годом, другим. И не понять, радость или грусть доставляют эти щедрые и доброжелательные приветствия. Скорей всего то и другое вместе.
Шел один из покойных периодов моей жизни. Неожиданный случай оборвал его.
2
Ко мне в директорский кабинет ворвалась десятиклассница Тося Лубкова. С силой отбросила дверь, лицо красное, распухшее от слез.
– Подлость! Все одинаковы!.. Все!!
При каждом слове с ног до головы содрогается, сквозь слезы глядят круглые, злые глаза, волосы растрепаны, плечами, грудью подалась на меня - и это Тося Лубкова, неприметная из неприметных, самая робкая, самая тихая из учениц.
– Ни одного доброго человека во всей школе! Ненавижу!
– Сядь! Расскажи толком.
– Что рассказывать!.. Без меня расскажут... Донесут...
Голос сорвался, стиснутыми кулаками сжала виски, разметав волосы, рывком повернулась к дверям. Но в это время двери раскрылись, и Тося, передернувшись (по спине почувствовал почти животное отвращение), отскочила, свалилась на диван, уткнулась мокрым лицом в руки, плечи затряслись от рыданий.
За порог переступил Саша Коротков. Долговязый, узкоплечий, с тонкой шеей, словно жиденький дубок, выросший в тени. Сейчас он весь как струна, тронь - зазвенит. Лицо же суровое, в глазах плещет гнев.
– Что случилось?
– Вот.
– Саша протянул мне толстую тетрадь.
– Что это?
– Дневник.
– Какой дневник? Чей?
– Ее.
С дивана, где лежала Тося, донесся стон. Я недоуменно вертел в руках тетрадь.
– Как он к тебе попал?
– Под партой нашел.
– И что же?
– Я открыл...
– Чужой дневник!
– Так я не знал, что это ее дневник. Вообще не знал, что это такое...
– Ну?
– Тут, Анатолий Матвеевич, такое написано!.. Я сразу собрал ребят - комсомольцев и...