Что это за мать...
Шрифт:
—
Ответов не было, поэтому лучше было не задавать вопросов. Что еще это могло быть, как не чудо? Наши молитвы услышаны. Будто последние сутки никогда не происходили.
Никогда не происходили. Я повторял это твоей матери. — Этого никогда не было, Грейс...
Твоя мать не позволяла мне прикасаться к ней. Мне приходилось доносить до нее свои слова, повторяя те же обещания, которые давал себе, и надеяться, что они просто дойдут. Она казалась такой далекой. Она была в комнате, но могла бы быть за мили
— Посмотри на него, — говорил я. — Пожалуйста, Грейс, просто посмотри на своего сына.
Она не могла заставить себя взглянуть на тебя. Она смотрела куда угодно, только не на тебя.
— Он нуждается в тебе сейчас. Ему нужна его мама...
Она смотрела на меня. Я никогда не видел такого взгляда, будто она не узнает меня. Это было раненое выражение, вызванное болью, которую чувствуешь, когда понимаешь: человек, которого ты любишь, — не тот, кем ты его считал. Она смотрела на меня, будто на незнакомца.
— Грейс, это он... Клянусь, это он. Это Скайлер.
Потребуется время, чтобы убедить ее, но у нас было время. Ничего, кроме времени.
Времени и сил.
—
Мне нужно было внимательно следить за твоей матерью. Она больше не доверяла твоим прикосновениям.
Я бы не сказал, что боялся, что она может... что-то сделать... с тобой... но решил, что будет разумно оставаться дома, когда это возможно. На всякий случай, если она попытается...
И...
Неважно. Это не та история. Я забираю эти слова обратно.
Твоя мать была в порядке.
С ней все будет хорошо.
Мы почти не видели людей после твоего возвращения. В любом случае, ни у кого из нас не осталось много родни. Кроме того, казалось безопаснее держаться ближе к дому. Как семья. Только мы втроем.
Это магическое число.
—
Ты больше никогда не спал.
—
Река посерела. Болотная трава начала желтеть, прежде чем стать ржавой.
Тишина. Ничто не шевелилось в лесу.
Звук по-разному распространяется в воздухе в зависимости от сезона. Холодный зимний воздух гораздо лучше усиливает шумы, чем летняя влажность.
Как только температура опускается ниже нуля, атмосфера становится хрустящей, затачиваясь, как нож о точильный камень.
Простой крик цапли может прорезать мили холодного воздуха, достигая расстояний, недоступных летом. Звуки, будто ребенок плачет у воды.
Ты всегда плакал. Всегда был голоден. Всегда кричал, требуя больше от своей матери.
Ты жаждал Грейс так, как раньше не жаждал. Твои крошечные руки хватали воздух, как только она входила в комнату. Твои пухлые руки тянулись к ней, куда бы она ни пошла, будто она была солнцем, а твои руки — цветами, отчаянно нуждающимися в тепле. Только мать могла дать его. Я пытался, но тебе всегда была нужна она.
— Грейс, пожалуйста — просто подержи его.
Она никогда не отвечала.
Никогда не смотрела.
— Ты хотя бы попробуешь? Ненадолго?
Ты успокаивался, только когда мы держали тебя. Между тобой и нами должен был быть постоянный контакт. Когда ты наконец затихал, и я думал, что ты уснул, я начинал мучительный процесс освобождения, вынимая тебя из рук и как можно осторожнее кладя в кроватку... но как только я отпускал тебя, ты снова начинал кричать.
Весь этот плач.
Ты был чайником на полном кипении, выпуская горячий пар. Вся кровь приливала к голове, щеки становились темно-фиолетовыми. Я думал, ты лопнешь, как клещ, переполненный кровью, готовый лопнуть от малейшего нажатия. У нас не было выбора, кроме как держать тебя.
—
Мы так много не спали. Грейс больше всех. Ты нуждался в ней так, как я не мог понять, но разве не все дети нуждаются в своих матерях? Чем ты отличался?
Я видел, как ее глаза проваливаются в орбиты. Как щеки вваливаются к зубам. Как десны отступают. Она выглядела такой изможденной. Так... опустошенной. Ее кожа сухая, как пергамент. Я пытался покупать лосьоны в магазине, но бутылки оставались нераспечатанными, скапливаясь.
Все, чего я хотел, — помочь. Как я мог это исправить? Вернуть все, как было?
Как же звучала та история?
—
Грейс и я почти не разговаривали к тому времени. Единственный звук в нашем доме исходил от тебя, кричавшего, чтобы мы взяли тебя на руки. Твоя мать никогда не произносила твое имя. Вслух.
Но ты был в наших мыслях.
Всегда в мыслях.
—
Теперь она позволяла тебе плакать часами.
— Ты не можешь просто взять его? — спрашивал я, почти умоляя. — Хотя бы пока он не успокоится?
Она поворачивала голову ко мне и просто смотрела, не говоря ни слова. Когда она смотрела на меня так, меня всегда пробирал холод.
Что она видела? Во мне? На кого она вообще смотрела в те моменты?
—
Мне пришлось самому разбираться, что тебе нужно. Я постепенно научился различать виды плача, понимая, какая нота что означает.
Выстрел из ружья — голод.
Воющая сирена — грязный подгузник.
Свист чайника — одиночество.
Ношение тебя всегда успокаивало. У меня не было другого выбора. Я брал тебя на руки, и мы просто ходили по коридорам нашего дома часами, туда-сюда.
Я пытался убаюкать тебя песней. Тебе очень нравились колыбельные.
— Шёл я однажды, разговаривал сам с собой, и сказал себе самому: «Смотри за собой, береги себя, ведь никто о тебе не позаботится…»
Иногда то, что мы думаем, будто держим лишь в голове, вдруг выползает наружу, находя путь из нашего разума. Эти мысли вырываются через рот, как пузыри воздуха, проскальзывающие сквозь губы под водой. Я напевал тебе колыбельную по всему дому, думая, что никто больше не слышит.