Что это за мать...
Шрифт:
— Что это было? — слышу я собственный вопрос, замечая дрожь в своём голосе.
Я мокрая. Сначала думаю, что промокла, упав в воду, — но нет. Это просто пот. Влажность прилипла к коже, мокрая, почти живая. Органическая.
Генри тоже потеет. Капли пота блестят на его висках.
— Ты в порядке? — спрашивает он, убирая руку в карман, как краб— скрипач, прячущийся в песчаную нору.
— Да, я… — пытаюсь собраться. Головокружение сжимает меня. Не могу сосредоточиться на том, что передо мной, мой разум застрял между двумя местами. Что со мной только
Думаю о тепловом ударе. Думаю, что не ела сегодня утром. Думаю, что встреча с Генри после всех этих лет выбила меня из колеи. Он смотрит на меня, и тревога медленно расползается по его лицу.
— Ты что— то видела? — спрашивает он. — Ты видела…
Он вот— вот произнесёт его имя. Оно прямо на кончике его языка.
— Ничего, — лгу. — Я ничего не видела.
ТРИ
Я вижу его. Прямо перед собой.
Скайлер.
Мне срочно нужно пополнить запасы «Жёлтого хвоста». В двух светофорах от мотеля есть «A&P» в торговом центре, так что по пути домой — домой, Господи, с каких пор я начала называть этот мотель домом — я заезжаю за бутылкой. Встреча с Генри — встреча с этим, не знаю, как назвать, с этим видением — выбила меня из колеи. Весь остаток дня прошёл впустую, я продиралась через гадания по рукам в удушающей влажности. Все эти потные руки, тянущиеся ко мне, скользящие по моей коже. Найду ли я любовь? Найду ли счастье? Дай— дай— дай.
Мне нужно что— то, чтобы прийти в себя. Смыть это —
шалаш для охоты на уток
— прочь из головы. Я заработала достаточно, чтобы заплатить за аренду, и ещё осталось немного наличных. Роскошь всегда идёт последней, после коммуналки и еды. Мне бы отложить деньги, приберечь их, но после того удара, который я только что получила от Генри — что это было, откуда, чёрт возьми, это взялось — я чувствую, что заслужила немного местного вина из широкого ассортимента «A&P».
Я всё ещё дрожу. Даже спустя часы чувствую дрожь в запястье. Она в костях.
Что, чёрт возьми, произошло? Что это было?
Как только раздвижные двери открываются и я заходи внутрь, на секунду замираю.
Чьи— то глаза следят за мной.
Я чувствую это.
Где?
Краем глаза замечаю, что на меня смотрят.
Мальчик.
Когда поворачиваюсь, вижу Скайлера среди объявлений о нянях и уроках гитары. Фотография увеличена, и изображение потеряло чёткость.
Глаза Скайлера распадаются на пиксели. Он закутан в одеяло, расшитое по краю вышитыми животными — уткой, крабом и рыбой.
Прямо над родничком написано: «ВИДЕЛИ ЛИ ВЫ МЕНЯ?»
Мальчик просто ждал, пока я его замечу. Игра в прятки. Сколько раз я проходила мимо его объявления и не замечала? Как долго он ждал меня?
Следил за мной?
Меня охватывает желание забрать его домой. Не раздумывая, медленно отклеиваю листовку от окна и складываю
Теперь я вижу тебя, Скайлер…
Теперь вижу.
ЧЕТЫРЕ
— Дайте мне свою руку.
Я складываю пальцы в пустое гнездо, готовясь принять её руку. Молодая женщина напротив — Лиззи, кажется, она представилась — протягивает ладонь. Она жаждет, чтобы я погрузилась в её кожу, но мы ещё не начали. С гаданием нельзя спешить. Мне нужно к ней привыкнуть. Всё в ней рассмотреть.
Я ещё немного пьяна, вчера выбрала магнум вместо обычной бутылки.
— Сожмите пальцы в кулак.
— Вот… так?
Лиззи сидит напротив, локоть на столе, ладонь обращена к небу, её рука и все её загадки открыты для нас обоих, раскрывая каждую грань её жизни.
Но эти заусенцы. Все обгрызены.
Начнём с этого.
— Думай о своей руке как о яйце, — говорю я, — полном жизни. Оно растёт, становится чем— то. Скоро вылупится… и тогда мы увидим, какое будущее нас ждёт.
Я держу её кулак, не говоря ни слова, обхватываю его руками, создавая укрытие. Мягко сжимаю, улыбаясь. Гадальный салон погружается в тишину. Единственное, что слышно, — ровный гул трафика на 301— й дороге за окном.
— Готовы заглянуть?
Она кивает, затаив дыхание. Глаза широко раскрыты.
— Давай посмотрим, что нам откроется, дорогая.
Я разбиваю это яйцо. Позволяю её пальцам выскользнуть в мои ладони. Теперь это гнездо полно извивающейся жизни. Розовая кожа. Только что вылупившаяся птица.
— О, — восхищаюсь я, — какое прекрасное будущее тебя ждёт…
— Ты правда это видишь?
Я вижу женщину лет двадцати. На ней слишком много украшений. Золотые серьги. Золотое ожерелье. Перламутровая помада. Бронзовые тени. Выщипанные брови. У неё металлический оттенок кожи, лоб глянцевый, отполированный. Она хочет быть спортивной машиной, но я едва различаю милую девушку под всем этим макияжем. Попробую вернуть её на поверхность, если смогу.
— Здесь так много всего, — говорю я. — Посмотри сюда…
Лиззи наклоняется и изучает свою ладонь, пытаясь разглядеть в коже глубокий смысл. Она не отсюда — но, опять же, никто здесь не местный. Уже нет.
Она никогда не знала настоящего горя. Уверена, её уже ранили, но она пришла не затем, чтобы унять боль в груди. Её глаза слишком широкие для такой боли.
Она импульсивный покупатель. Зашла случайно. Увидела неоновую ладонь в витрине, проезжая мимо, и, не раздумывая, свернула с 301— й. Так я получаю большинство клиентов. Неоновая ладонь висит в моём окне, как маяк, розовые и фиолетовые полосы флуоресценции заманивают водителей, как биолюминесцентная эска у рыбы— удильщика. Если трафика много, машины замедляются. Люди замечают неоновую вывеску, эту светящуюся руку у дороги, и в этот момент в груди возникает импульс — желание свернуть. Попытать счастья в будущем.