Что это за мать...
Шрифт:
— Именно так.
И что случилось потом?
— И тут ко мне подошла сама Смерть, сухая, как тень, размахивая косой. "Почему бы не выбрать меня крёстным?" — спросила она. "А ты кто?" — переспросила я. Хотя уже знала ответ. "Я — Смерть," — сказала она. Тогда я ответила: "Ты уравниваешь богатых и бедных. Ты делаешь всех людей равными. Ты и станешь крёстным моего ребёнка." Так всё и вышло.
ДВЕНАДЦАТЬ
Называть
Я чувствую странную гордость, помогая ему сбросить старую кожу и облачиться в новую. Интересно, так ли чувствуют себя матери, помогая сыновьям надеть смокинг перед выпускным? Поправляя каждую складку. Застёгивая все пуговицы. Нужно сфотографировать его, — мелькает у меня в голове.
Кожа на локтях застряла. Он дёргает, но она не отходит.
— Давай помогу. — Я берусь за складки. — Ты её порвёшь, если не аккуратен.
Медленно, осторожно тяну, пока кожа не сходит единым пластом. Звук отлипающей плоти отдаётся в каюте влажным чмоком .
— Вот так… Видишь? Где бы ты был без своей мамы?
Посмотрите на него. Просто посмотрите на это прекрасное создание. Я наблюдала, как он растёт, сбрасывая слой за слоем… но его глаза. Они изменились. Где я уже видела этот взгляд?
Кендра.
Клянусь, это она смотрит на меня сквозь него. Её черты смешались с его. Это её скулы, её изящный нос. Это она. Я так много думала о ней, что Скайлер впитал эти мысли. Теперь он не только Скайлер. Он и Кендра тоже — их образы слились в одном теле.
Посмотрите на них. Брат и сестра, делящие одну кожу. Я создала это. Лучшее, что во мне было. Всё, что осталось.
Обычно Скайлер съедает старую кожу после линьки. Его жвалы размыкаются, и он засовывает тонкие лоскуты в вытянутый рот, глотая их влажными, тяжёлыми глотками, сантиметр за сантиметром, пока они не исчезают в горле.
Но сегодня он протягивает кожу мне, как подношение.
— Для меня?
Она такая гладкая, нежная на ощупь, словно шёлковое одеяло. Он накидывает её мне на плечи — она ещё хранит тепло его тела. Мне теперь всегда холодно, даже когда в каюте за сотню градусов.
— Спасибо, сынок… Спасибо.
Моё собственное одеяльце, жемчужно-белое. Я едва различаю выпуклые узоры вышитых животных: краб, рыба, утка, пчела — всё из мягчайшего материала. Как шёлк.
Как детская кожа.
Спи, мама. Спи…
ТРИНАДЦАТЬ
Я не помню, выключила ли неоновую вывеску.
Когда я наконец открыла глаза, светящаяся рука парила прямо надо мной. Такие красивые цвета — розовый, лиловый.
Но это была не одна рука. Их стало дюжина — светящиеся ладони, фосфоресцирующие пальцы, колышущиеся в воздухе.
Подожди. Это не неон.
Медузы.
Я не понимала, в воде ли я. Может, лечу сквозь ночное небо. Где заканчивается вода и начинается небо? Всё вокруг было тёплым.
Дай мне свою руку...
Я протянула пальцы к ближайшей медузе. Щупальца скользнули между ними, словно бусины. Лёгкий удар током. Пульсация жизни.
Дай мне свою руку...
Медузы изменили направление. Теперь они плыли вокруг.
Сквозь меня.
Я была в потоке падающих звёзд. Их слабый ток пронизывал меня.
Я светилась. Стала розово-лиловым фейерверком, вспыхнувшим в ночи.
Я стала блуждающим огоньком.
ЧЕТЫРНАДЦАТЬ
Родители знают — придёт день, когда дети вырастут.
Скайлер — не исключение.
Каждому ребёнку однажды нужно покинуть гнездо.
ЭПИЛОГ
ЛОВУШКА ДЛЯ КРАБОВ
Уильям Хеншоу стал первым поэтом-лауреатом компании "Шелл Ойл". Тридцать лет работы региональным менеджером по продажам, исправные часы утренних приходов и вечерних уходов ради пенсии — и вот настало время уходить на покой. Работа не блистала особыми достижениями, но кормила семью. Крыша над головой чего-то да стоила.
Билл обожал сочинять стишки для жены и дочерей. Всё началось с шуточного стихотворения ко Дню святого Валентина десятилетия назад, а переросло в поздравительные послания на дни рождения и прочие праздники. Он мог сложить стих на любой случай — будь то годовщина или выпавший молочный зуб. Его жена Сьюз даже вышила крестиком их семейный фаворит "Молитву Хеншоу", оформила в рамку и повесила в столовой:
Спасибо Сьюзан, за вкусный ужин
Богу спасибо, что знает, когда нужен ,
Магазину спасибо за хорошие скидки
А Биллу - за то, что помыл на кухне все вилки.
Дурацкие стишки, конечно, но Билл обожал их сочинять. Коллеги быстро раскусили его литературные наклонности и стали просить написать пару строк для корпоративной газеты. Потом подключили ко всем мероприятиям — праздникам, квартальным отчётам, конференциям. Билл никогда не отказывал.
Единственное увольнение, которое не отметили стихами, оказалось его собственным. Когда пришло время Биллу повесить ботинки на гвоздь и попрощаться с "Шелл", кто-то из отдела дизайна сделал сертификат с золотой (по крайней мере, похожей на золотую) эмблемой компании внизу. Не Пулитцер, конечно, и даже не официальный документ, но Билл расплылся в горделивой улыбке, когда коллеги вручили ему его на прощании, уже в рамке: