Что-то не так

gaisever

Незнакомец оглядел Марка – джинсы, клетчатая рубашка, – хмыкнул и указал рукой по дороге. Затем так же неспешно продолжил путь. Так они двигались час, и всадник только пару раз оглянулся, словно проверяя – не отстал ли его пеший спутник.

За это время Марк успел изучить узоры на шлеме, плаще, сапогах и ножнах за спиной незнакомца. Оставалось удивляться и удивляться – как совершенны должны быть материалы и технологии, чтобы получить такую чистоту фактуры, такую тонкость линий, такую ясность цвета. Стало казаться, что черно-матовый материал был не металлом, а веществом в неком новом, в мире Марка неизвестном состоянии. Хотя все остальное похоже на привычную кожу, только качества непривычного.

При этом, самое интересное, все предметы – идеально чистые, свежие, как будто никогда не пачкались.

Через два часа они спустились к началу длинного озера, которое уходило здесь направо, на север, формируя долину между параллельными кряжами. Слева, с юга, в озеро широкой лентой вливалась река, бравшая начало в южном массиве. (В этот приезд Марк собирался туда попасть – с чем, как видно, теперь приходилось повременить.) Вчера утром здесь, у впадения реки в озеро, стоял автомобильный мост. Сейчас никакого моста, разумеется, не было. Зато на берегу виднелась хижина, и за ней, на воде, – плоскодонка.

Всадник направился к хижине. Оказавшись через десять минут у входа – прорубленная дыра, – незнакомец позвал. Из мрака выскочил, щурясь на свет, заросший волосами и бородой человек, и грязный до такой степени, что, например, угадать его возраст было бы невозможно. Марк поморщился – от человека воняло «как от козла». Человек был облачен в некое вретище – настолько драное, грязное и в общем отвратительное, насколько совершенным было убранство всадника – сверкавшее под спокойным нежарким солнцем всеми оттенками спектра.

Хижина представляла собой сооружение из неотесанных бревен с единственной дырой-входом; стены подперты замшелыми валунами. Перевозчик, кивая и бормоча одну и ту же фразу, засеменил к лодке. Лодка вблизи показалась такой же ужасной как хижина; всадник, тем не менее, ступил в нее совершенно спокойно и оглянулся, кивком приказав сделать то же. Марк осторожно стал рядом с конем, вцепился в упряжь – которая мерцала отделкой, в ответ солнечным бликам на хрустальной воде.

Перевозчик, шурша своим вретищем и воняя, стоял в полутора метрах и работал шестом. Шест оказался предметом совершенно не согласующимся ни с внешностью самого человека, ни с его обиталищем. Длинный, выше роста, металлический стержень – с небольшим многогранником на конце, сделанным из материала похожего на полупрозрачный темно-вишневый хрусталь. Граней на этом кристалле было так много, что многогранник «переходил» уже в шар. Сам посох-шест был, скорее всего, металлический, и полирован загадочным образом; под прозрачным сверкающим слоем – поверхность неоднозначного цвета, от черно-шоколадного до багрово-золотого. Словно полировка была прозрачной только если смотреть перпендикулярно поверхности; а если смотреть по касательной, «сбоку», – наполнялась золотым туманом.

Лодка скользила по глади горного озера и приближалась к противоположному берегу. (Еще вчера утром здесь находилась идиллическая деревенька, по всем открыточным правилам отражаясь в зеркальной воде.) Наконец они перебрались, и лодка выскользнула на песчаную отмель. Сойдя на берег, всадник бросил перевозчику монету.

Таких монет Марк нигде никогда не видел. Она представляла собой привычный диск, более-менее привычного размера – сантиметров пять в диаметре, миллиметров пять в толщину. Изготовлена из черно-шоколадного материала; материал матовый, обработкой схож с материалом шлема. Рисунок выполнен блестящими линиями такого же цвета, контрастными своей полировкой. Если это был герб, или эмблема, то какие-то странные – рисунок больше напомнил некую схему. Гурт имел какую-то, похоже, надпись – она светилась, будто подсвеченная изнутри ярким светом.

Монета упала в мокрый песок.

Перевозчик, кивая и бормоча теперь другую фразу, наклонился и поднял радужно-черный кружок. Когда он ее поднимал, монета сверкнула другой стороной – сочное, чистое, ясное объемное изображение, еще более впечатляющее своим минимальным размером. Голограмм такого качества Марк также нигде никогда не видел. Было как-то не по себе – увидеть такую вещь здесь, в таком диком, «девственном» антураже, и в частности в руках этого жуткого дикаря. (Может быть, эта монета – нечто большее чем просто денежный знак, платежное средство? Может быть, это вообще не прошлое, а будущее? Если так, то какое-то странное будущее.)

Они двинулись дальше; поднялись на пригорок, под которым вчера утром располагалась деревня; зашагали подошвой кряжа. Всадник по-прежнему плелся неторопливо, изредка оборачиваясь, поглядывая направо, на стеклянную гладь воды.

Прошло несколько часов; давно перевалило за полдень. Они продолжали неспешный ход по тропе, которая вчера утром была дорогой с автобусом два раза в сутки. Наконец тропа привела их туда где вчера находился поворот большой междугородной трассы. Трасса, двигаясь с севера, сворачивала здесь на запад, в ущелье, перпендикулярное долине с озером. Вместо трассы теперь была тоже тропа – только более хоженая, чем эта. Они свернули налево и двинулись по новой дороге.

Еще через пару часов, когда солнце повисло над долиной прямо по курсу, собираясь закатиться за горизонт, крутые отроги по сторонам сошли на нет, и тропа вылилась из долины в холмистую плоскость. Крупный рельеф закончился. Впереди в глубокое синее небо поднимались струйки дыма – жилье. Ветер донес терпкий дымок; еще через полчаса они, наконец, вышли к селению.

Селение было, мягко говоря, странным. Как будто в одном месте встретились два противоположных мира. В центре на плоском холме возвышалось необыкновенное здание, пропорции которого поражали гармоничностью, отделка и украшение – совершенством. Ниже, по склонам холма, громоздилось скопление хижин – одна жутче другой. Убогие, безобразные, мерзкие, хижины, казалось, были готовы рассыпаться от одного удара ногой.

Тропа проходила между хибарами. Во мраке дверных проломов (никаких окон, как у того перевозчика, не имелось), сквозь которые выходит черно-сизый дым, можно было разглядеть любопытно-настороженные лица. Взрослые, старые, дети; мужчины и старики – заросшие чудовищными бородами; женщины и дети – закопченные до черноты. Все со спутанными, никогда, похоже, не чесанными волосами; на всех – жуткие рубища, как на том перевозчике.

Марк загляделся по сторонам, затем поднял голову. Они остановились перед центральным зданием. Оно было сложено из сиренево-золотистого камня, игравшего глубоким червонным оттенком в скользящих лучах закатного солнца. Казалось, что здание было выточено из целого блока, после чего на стены мастера нанесли узор, имитирующий замысловатую кладку – квадраты и прямоугольники разной величины, подогнанные под формы фасада. И казалось, что среди этих квадратов и прямоугольников не имелось ни одной пары с одинаковой конфигурацией.

Толщина и глубина швов кладки была неестественно однородной. Тон заполнявшего швы материала был светлее поверхности камня, отчего здесь и сейчас – в окружении холмов предгорья, под хрустальным вечерним небом – казалось, что здание не стоит, влитое в каменный купол, а парит в прохладном медвяном воздухе.

По периметру каждого квадрата-прямоугольника проходил золотой узор – тонкий растительный орнамент, похожий на тот что был на одежде и амуниции всадника. По мере того как наступали сумерки, все больше казалось, что узор как бы светится изнутри, подобно надписи на гурте монеты.