Чтоб полюбить сильней...

Рябинин Борис Степанович

И количество живности другое было, и количество охотников — раньше охота была лишь для бар.

Заядлые охотолюбцы ссылаются в письмах на Тургенева, Куприна, Чехова и других писателей, которые увлекались охотой.

Знаменитые люди, на которых ссылаются любители пострелять в живую мишень, стали знаменитыми не тем, что были они охотниками.

Многие охотники клянутся, что они любители природы. Но сделайте попытку любить ее без применения огнестрельного оружия!

Логика охотников вообще весьма путаная. В конце концов никто не хочет лишать их этого занятия. Хотите убить волка — пожалуйста, вам даже деньги заплатят. Общество в данном случае выступает против поступков, которые вредят ему в целом.

Любите зверя? Не

жалейте денег и труда на орехи, коноплю, чтобы подкормить белок, синиц и т. д. Если любишь природу, то за это можешь и пострелять в нее? Любовь к природе чем бескорыстнее, тем больше украшает человека. Не в обмен на жизнь. Некоторые оправдывают охоту на лося тем, что он, дескать, слишком расплодился и губит молодой лес. Очень тронула бы такая забота о лесе, если бы она была без надежды на получение лосиного мяса и даже на продажу его на рынке.

Важный вопрос, который сейчас так горячо обсуждают все советские люди, до окончательного выяснения, до вынесения государственных законоположений могли бы решить только сами охотники. У каждого охотника есть возможность доказать отнюдь не словами, как действительно горячо любит он природу.

Борис Рябинин

ТЫ ХОЗЯИН… ТЫ ГОТОВ ИМ БЫТЬ?

Вертолет санитарной авиации возвращался в Анадырь. Он вез больного чукчу, прихватив по пути несколько пассажиров — той разношерстной, но в чем-то удивительно схожей современной передвигающейся публики, которая характерна для наших дней. Больного надо было сдать в окружную больницу, остальных высадить на аэродроме, у поселка старого рыбкомбината.

Не долетев до Анадыря несколько километров, вертолет завис над посадочной площадкой, затем как птица, высматривающая добычу или местечко поудобнее, повертелся и приземлился: сюда должна была прийти машина скорой помощи и забрать больного.

Машина задерживалась, а день был великолепен, один из тех ярких, прозрачных, пронизанных теплом и солнцем дней, какие случаются в этом краю земли на исходе короткого северного лета, и пассажиры высыпали из вертолета. На носилках вынесли больного, и он лежал, жмурясь от света, с блаженным выражением лица, тоже вбирая в себя всю эту благодать. Вышли и летчики и отдельной группой стояли и беседовали в стороне.

Вдруг один из них, тот, что был помоложе и повыше ростом, быстро завертел шеей, затем, отпрыгнув как-то по-козлячьи, вприпрыжку, взлягивая длинными ногами в ботинках и синих форменных брюках, понесся вдоль края площадки. Ласка! Он увидел ласку! Юркий, грациозный зверек, тоже, по-видимому, соблазненный теплом, вылез на пригорок, чтоб понежиться под лучами солнца, не такого уж щедрого в этих широтах, и — тут же подвергся нападению человека. Зверушку увидели и другие. Первым за летчиком последовал парнишка лет пятнадцати, затем еще двое, одному, наверное, было уже двадцать, а другому и того больше. Крича, размахивая руками и спотыкаясь, они гнались за лаской. «Куда? Зачем?!» — крикнул я им, но они не слушали, а может, и не слышали, увлеченные погоней, все во власти внезапно вспыхнувшего атавистического чувства древнего охотника.

Конечно, это был чистейший атавизм — отрыжка привычки давних-давних лет, привычки, существовавшей у далеких предков и, право же, не украшающей нынешних людей. Ведь ласка была не нужна им. Они удовлетворяли мимолетную страсть. Для них это было неожиданное развлечение, для нее — негаданная беда.

К счастью, она была ловка и неуловима и быстро доказала свое превосходство в подобного рода соревнованиях. Подпустив людей на расстоянии двух-трех метров, она тут же исчезла, будто растворилась в земле, а затем, пока они растерянно шарили глазами по сторонам, появилась по другую сторону пригорка и, словно поддразнивая, вылезла на камень, присела на задние лапки и победоносно огляделась вокруг. Преследователи кинулись туда, но

ее уже опять и след простыл. Теперь ее пушистый хвостик мелькнул среди старых бетонных труб, оставшихся, видимо, еще от тех времен, когда сооружалась площадка, и сваленных в кучу в траве. Нет, догнать и поймать ее вот так, голыми руками, оказалось совершенно немыслимым делом, и тогда они, распаленные и разозленные постигшей их неудачей, хотя их было четверо, а она одна, принялись швырять в нее камнями и палками, которых тоже валялось поблизости в изобилии. Оставшиеся у вертолета пассажиры и летчики онемели. Зачем же избивать ее, калечить камнями?! Игра — по началу это показалось игрой — вдруг обратилась у всех на глазах в нечто недостойное, низменное и позорное, позорное для всех нас, присутствующих, независимо от того, участвовали мы в этом или нет, в неоправданное насилие сильного над слабым. Четыре человека убивают маленького, не сделавшего никакого вреда, зверька. За что?!

К счастью, повторю еще раз, зверек вышел с честью из этого испытания. Он скрылся и больше уже не показывался. Благодаря ему мы не сделались свидетелями и соучастниками убийства.

Отряхнув соринки с брюк, летчик подошел к товарищам. Ах, если б он так же берег в себе человеческое, как заботился о чистоте одежды, и навсегда стряхнул с души то, что роняло его, но, кажется, его беспокоили только брюки. Он все еще был под впечатлением неожиданной охоты и погони, тяжело переводил дух. Товарищи ничем не выразили своего отношения к случившемуся, прерванная беседа возобновилась, как будто ничего не произошло. И тут меня, что говорится, прорвало:

— Как вам не стыдно, — возмущенно заговорил я, обращая свой гнев против него. — Вы дикарь! Цивилизованный дикарь!

Он удивленно молчал. Товарищи с недоумением уставились на меня. Сперва, казалось, он не понял, о чем речь; затем щеки его медленно покрылись румянцем, он не смотрел в глаза. Я рисковал нарваться на грубость, поскольку сам не очень подбирал выражения, но, к чести его, в ответ он не издал ни звука, не сделал попытки оправдаться. Сейчас, вспоминая, я думаю, что был излишне резок с ним. А может, так и надо было?

— Вы научились водить машину, сидеть за штурвалом, — продолжал я, — но забыли самое главное: что человек — разумный хозяин всему… Вы знаете, какой урон уже понесла природа, животный мир. Газеты читаете? Зачем вы ее хотели убить?

— Я не собирался ее убивать, — наконец проронил он.

— А камни?

Он не ответил, продолжая смотреть себе под ноги. Думаю все же, что мои слова дошли до него, и фраза «я не собирался ее убивать» была искренним выражением его чувства раскаяния: увлекся, а дальше вышло само собой.

Неожиданно подала голос девушка в розовой вязаной кофте, студентка-медичка, возвращавшаяся с практики, как это можно было понять по репликам, которыми она обменивалась на вертолете с бортфельдшерицей. Стоя поодаль, она с любопытством прислушивалась к разговору и, едва я отошел от летчиков, сказала:

— Она же хищница.

— Кто? — не понял я в первый момент.

— Ласка.

— А какое это имеет значение? А вам известно, милая девушка, что сейчас охраняются и хищники — орлы, белые медведи, тигры… Даже крокодил взят под защиту! Охраняется рыба…

— Рыбу можно съесть…

Для нее, этого и вправду милого по внешности создания, ценность представляло лишь то, что годилось для съедения! Я оторопел. Отдавала ли она себе отчет в том, что произносили ее подкрашенные губки, о чем высказывалась с такой непоколебимой уверенностью в своей правоте?

— Значит, вас волнует только то, чем можно набить брюхо?

Я умышленно употребил это грубое — «брюхо», чтоб пристыдить, заставить сильнее почувствовать примитивно-животный смысл сказанного ею. Неужели человек должен думать только о своей утробе?! Это же психология зверя! «А для чего ваша розовая кофта? Модная прическа? Накрашенные губы?» — хотелось мне крикнуть ей в лицо.