Чучельник

Ди Фульвио Лука

– Да, я его читал, – подтвердил Фрезе. – В общем-то, понятно, почему этот гад так злобствует на папашу – ревнует. Старик больше думал про Айяччио, чем про него, родного сына. Один твой кровный сын, а другой найденыш, которого ты больше никогда не видал, но со временем создал себе идеальный образ и к тому же изводишься от чувства вины… Надо бы отнести его Айяччио, – заключил Фрезе с такой интонацией, как будто на этом намерен поставить точку.

«Так, теперь будет апофеоз», – подумал Амальди.

– Ну и что там за история? – спросил он вслух, в надежде, что помощник закруглится побыстрее.

Его нисколько не интересовала «грустная

и трогательная» история, но, как ни странно, болтовня Фрезе помогала ему думать. Быть может, с прописных начинаются слова, которые надо сложить из строчных?

– История Айяччио? – переспросил Фрезе, изогнув бровь. – Подлинная история Айяччио? Ну так слушай. Где его нашел дворник? Известно где – в мусоре. А точнее? В коробке из-под обуви. Метет он, значит, двор на рассвете и вдруг слышит детский плач. Представь себе такую сцену. Остановился дворник и думает: «Не будь я с пьяных глаз, поклялся бы, что это ребенок плачет». Пожимает плечами, берется снова за метлу, за вилы, начинает разгребать кучу дерьма, что перед ним… И опять слышит плач. «Ей-богу, ребенок орет!» – думает дворник. Оглядывается – женщин с колясками пока не видать. А ребенок плачет. «Что за напасть?» – наверняка сказал дворник, а может, и чего покруче завернул. И вдруг видит коробку из-под обуви, а на коробке надпись «Магазин А. Айяччио. Шикарная обувь». Вот и снес он ту коробку монашкам, а те назвали найденыша Аугусто – так они расшифровали инициал – Айяччио, потому что имя это ему, считай, жизнь спасло. Ну разве не трогательно?

– Да уж. – (И здесь расшифровывать пришлось.)

И вдруг Амальди, как ужаленный, вскочил и распахнул окно, как будто из кабинета выкачали весь кислород. В мозгу снова зашевелилось неотступное желание сбежать, скрыться, вырвать с корнем все трогательные истории, которыми с такой жадностью питается мир, словно людям жизни нет без этой вязкой трясины сильных чувств, словно чувствами можно играть без всякого риска.

– Поганая твоя история, а не трогательная! – рявкнул он на помощника. – Что в ней трогательного? Назвать брошенного матерью ребенка именем преуспевающего дельца – это садизм и больше ничего! Помни, мол, что матери у тебя нет, что вместо матери у тебя коробка из-под обуви! А письмо? Что он пишет в письме?

– Усыновить его хотел.

– Не смей отдавать письмо Айяччио. – Амальди обернулся к помощнику, наставив на него палец, как пистолет. – Не смей! Он умирает от рака, не хватало ему в конце жизни второй раз остаться сиротой. Оставьте вы его в покое, и ты, и комиссар… – Он опять повернулся к Фрезе спиной и добавил почти шепотом: – Дайте человеку умереть спокойно.

– Ты навестил его? – спросил Фрезе после паузы.

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю, что ему говорить. Ведь он, в общем…

– Посредственность?

Амальди по-прежнему глядел в окно, стоя к нему спиной.

– Я и сам боюсь посредственности, – тихо сказал Фрезе. – Посредственность, она хуже рака, верно?

– Да.

– Хорошо тем говорить, кто не болен. Мы ведь с тобой не больны.

– Нет. Мы не больны.

– Тебе надо его навестить.

– Вот возьмем убийцу, тогда…

– Еще возьмем ли. И будет ли жив Айяччио.

Амальди, не отрываясь, глядел в окно. На улице стоял оглушительный грохот. Когда он обернулся, Фрезе уже ушел. А на столе больше не было ни письма, ни личного дела агента Айяччио. Была только фотокопия фразы, которую оставил им убийца. «Спустись во чрево земное и, поискав, найдешь

оккультный камень». Амальди казалось, что послание обращено к нему лично. Быть может, он воспользовался трагедией, чтобы возвыситься? Белокурая девушка, которой он пообещал дом, наполненный светом, умерла, чтобы он мог занять свое нынешнее положение и в тридцать семь лет стать одиноким и неприкасаемым? Она смеялась, любила, подверглась насилию и истекла кровью, только чтобы он теперь стал хозяином жизни? Какое право он имел воспользоваться ею даже не как знаменем в крестовом походе, а как щитом?

Он уселся за стол и нарезал шестнадцать бумажек. На каждой написал по одной прописной букве послания и начал составлять их вместе. КЛОН… РОК… УРОН…

Захотелось позвонить Джудитте и все рассказать ей. Но с чего начать?

РЕЗОН ДОМА… Чепуха. ОКО.

Наконец он поднялся, засунул фотокопию и бумажки в карман куртки и вышел. Надо с кем-нибудь поговорить.

Только очутившись перед больницей, он осознал, что говорить будет с агентом Аугусто Айяччио. «Нелепость», – сказал он себе и, постучав, вошел в палату 423.

Перед ним у окна стоял согбенный старик с узловатыми руками и мозолистыми, искривленными, словно от тяжелого бремени, ногами. Айяччио был так похож на его отца, что Амальди даже показалось, будто он учуял отцовский запах. Это ощущение ноздрям внушили глаза, а глазам – память. На него повеяло потом прошлого от этого старика, потому что в пятьдесят два года Айяччио стал стариком и провонял потом, точь-в-точь как его отец. Как видно, у Айяччио и у его отца вместо крови по жилам тек пот, и были они из одной породы вечно усталых людей.

– Смотрите, – тусклым голосом произнес одетый в пижаму агент и пригласил посетителя стать с ним рядом.

Амальди подошел и заставил себя посмотреть туда, куда указывал Айяччио, за окно.

Под беспорядочно сваленной грудой мешков с мусором пряталось что-то зловещее и таинственное, что-то погребенное под почерневшими овощами, забродившими фруктами, обглоданными костями. Агент Айяччио из окна больничной палаты каждый день наблюдал рост этой горы, изучал ее, смотрел, как сначала стыдливо и воровато, а теперь уже с вызовом и какой-то залихватской дерзостью швыряли люди в эту кучу свои отбросы.

– Смрад идет сюда, и ничем его не вытравить, – сказал он, словно продолжая начатый разговор. – Не иначе, весь город заболел со мной вместе. Это ужасно, у меня обострились все чувства.

Он обернулся к Амальди и дыхнул ему прямо в лицо. Потом сделал несколько неверных шагов, ухватился за спинку кровати и стал укладываться. Босые ноги шаркнули по шершавым плиткам пола.

– Устал, – продолжал Айяччио, говоря с самим собой. – Устал и мерзну все время. – Он забрался под одеяло и закрыл глаза.

Амальди стоял и смотрел на него. «Я тоже», – хотелось ему сказать.

Но вдруг Айяччио вздрогнул, очнулся и уставился на посетителя:

– Вы кто?

Амальди взял у стены один из двух стульев и перенес его поближе к кровати. Потом положил свою руку на руку больного поверх одеяла и ответил:

– Старший инспектор Джакомо Амальди. – И замолчал, не зная, что говорить дальше.

– Мне страшно, – сказал Айяччио. Глаза его блестели от боли и озноба. Он смотрел сквозь потолок куда-то в небо, а может, и выше, сквозь темные тучи, за которыми играют молнии, готовые в любую минуту вырваться, поразить его огненной стрелой, завладеть его разлагающимся телом. – Страшно мне.