Чучельник
Шрифт:
– Да, будьте так добры.
– Это их девиз, возвещающий пришествие метаморфоз, возвращение к самому естеству человека. Я понятно выразился?
– Честно говоря, нет.
– Вы знаете, кто такие алхимики?
– Более или менее. Впрочем, дальше превращения свинца в золото я не пошел.
– А дальше в конечном счете и некуда. Этот девиз является синтезом операций на самых разных уровнях превращений… как металлов, так и человеческого существа. В последнем случае символика несколько глубже. Алхимик преобразует самого себя, отталкиваясь от своих предрассудков, от своего невежества. Для этого необходимо глубокое познание своей сущности вплоть до открытия в себе имманентной, преобразующей, божественной силы. Каков бы ни был текст, символика остается все той же. В наиболее совершенной версии «rectificando» переводится как
Двое студентов, проходя мимо, почтительно поздоровались. Профессор Авильдсен сделал вид, что не заметил их.
– А рисунок вы можете как-то прокомментировать?
– У алхимиков это символ купороса. Надеюсь, это все? Я, кажется, упомянул, что очень спешу.
– И последнее, профессор. Но только я прошу вас этого не обнародовать. Пока мы держим это в секрете.
Авильдсен не выказал ни малейшей заинтересованности, он продолжал мерить Амальди все тем же ледяным взглядом.
– Ближе к делу, пожалуйста.
– Да-да. – Амальди не засуетился и не утратил спокойствия. – Мы обнаружили три засушенных листа на месте… – он сделал неопределенный жест, как будто затруднялся в формулировке, – на месте…
– …преступления. Что дальше?
– Я хотел спросить, не наводят ли они вас на какую-либо мысль.
– Листья?
– Да, сухие листья.
– Синьор… прошу прощенья, запамятовал фамилию.
– Амальди. Инспектор Амальди.
– Синьор Амальди, за листьями стоит богатейшая символика. Что вам сказать? На Дальнем Востоке листья – аллегория счастья и процветания. Это могло бы вас устроить? Листья присутствуют во всех весенних обрядах. Русский леший, английский Зеленый Джек, Троицын Увалень из швейцарского города Фрикталь… Однако все это праздничные символы.
– И ничего другого вам в голову не приходит?
– Вот так, навскидку – нет.
– Профессор, зверски убита женщина…
– Только, пожалуйста, без проповедей, – перебил его Авильдсен. – Расследование – ваше бремя, а не мое. Этот номер у вас не пройдет.
Амальди изо всех сил сдерживал душившую его ярость.
– И все же, профессор, я вас очень прошу…
– На некоторых островах Ост-Индии бытует поверье, что, ударив больного по лицу листьями определенных растений, можно вылечить эпилепсию. Листья потом выбрасывают. Шаманы и сами эпилептики верят, что болезнь переходит в листья. Однако это целительная практика. Аборигены острова Ниас охотятся на кабанов, выкапывая ямы и соответствующим образом их маскируя. Когда охотники вытаскивают жертву из ямы, ей протирают спину девятью листиками, опавшими с ближних деревьев, надеясь, что в эту же ловушку попадутся еще девять диких свиней. Это гомеопатический принцип: как листья падают с дерева, так и свиньи падают в яму. Сколько у вас листьев?
– Три.
– Трижды три – девять, больше никаких ассоциаций я не усматриваю. – Профессор взглянул на Амальди с иронической усмешкой. – Разве что ваш охотник удовлетворится… тремя свиньями.
– И последнее…
– По-моему, последнее уже было.
– Вы, должно быть, заметили, что во фразе… в ВИТРИОЛ… несколько прописных букв. Что это может значить?
– Анаграмма?
– По-видимому. Но мы не можем ее разгадать.
– Я вам сочувствую. – И профессор, не прощаясь, удалился.
Амальди смотрел, как он подходит к своей машине. Группка студентов бросилась расчищать для него улицу от мусорных мешков: смеясь, они раскидывали их ногами в разные стороны. И только тут Амальди сообразил, что профессор так и не вернул ему фотокопию, а попросту уронил ее на землю. Амальди поднял ее и стал искать глазами Джудитту. Она сидела на парапете, окаймлявшем лестницу, и, по обыкновению, кормила кота.
– Хорош, верно? – сказала ему Джудитта, когда он подошел.
– Кот?
– Профессор Авильдсен, – рассмеялась она.
– Приятно слышать твой смех, – сказал Амальди, избегая давать оценку профессору. Внутри у него до сих пор все вибрировало от гнева.
– Это мать того котенка, – сообщила Джудитта, поглаживая кошку между ушей. – Кстати, я ходила его навестить и познакомилась с дядей и мамой… Макса. Он немножко обкорнал малыша, но ничего, шерстка отрастет… На него жалко смотреть… На Макса, а не на котенка. Но я даже не смогла заставить себя назвать его по имени. Нехорошо, конечно, но он мне все равно противен.
– Естественно.
– Котенку у них будет хорошо…
– Это не оправдание.
– Да, конечно. – Джудитта взяла его за руку. – Спасибо, Джакомо.
Амальди напрягся и вдруг почувствовал, что ярость улетучилась.
– Можно проводить тебя домой?
– Я в больницу. Сегодня у меня дежурство.
Джудитта встала, и руки их разомкнулись. Кошка томно потянулась, глядя на них. По дороге разговор вертелся вокруг мусорной забастовки; когда тема была исчерпана, оба замолчали. Несмотря на городской шум, Амальди явственно ощущал окутавший их кокон тишины, скорее даже не кокон, не вату, а стеклянный колокол. И в этой благословенной тишине он протянул руку и с нежностью коснулся руки Джудитты. Потом сжал посильнее. Девушка ответила пожатием и тоже не сказала ни слова. Так они и продолжали путь. Когда за домами показались внушительные контуры больницы, и он, и она перенеслись куда-то очень далеко от города, а все их чувства, мысли, слова угнездились в сплетении пальцев, ни на секунду не прекративших безмолвный диалог.
Амальди перешел улицу и потянул Джудитту по крутому осклизлому спуску в старый город. Они свернули за угол и оказались в темном закоулке, под двумя почти соприкасающимися балконами. Амальди остановился. Джудитта опустила глаза, глубоко вздохнула и, словно погружаясь в омут, медленно подставила ему губы. Он стал разглаживать мелкие морщинки на ее верхней губе, как делал уже не раз в воображении. Джудитта улыбнулась сквозь туман в глазах, потом закрыла их и привстала на цыпочки. Рука Амальди скользнула по ее волосам, погладила ухо, обхватила затылок. Он привлек ее к себе и поцеловал долгим поцелуем, забыв свою вечную настороженность, полностью отдавшись влажному, причмокивающему знакомству губ и языков, точно так же, как перед этим – соприкосновению пальцев. Наконец они оторвались друг от друга, но еще долго не открывали глаз, как будто ощупью двигаясь в поглотившей их кромешной тьме. Близость полуоткрытых губ, прерывистое дыхание, напоминающее гортанный клекот, у Амальди и едва слышное, шелестящее у Джудитты… Наконец оба отдышались и открыли глаза. Смущенно улыбнулись друг другу, пока еще не в силах постичь этой внезапно обретенной близости. Второй поцелуй был нежнее, словно хрупкий мостик, перекинутый меж двух миров. И на сей раз оба избавились от скованности и робости. Даже улыбки были им уже не нужны, они просто смотрели в глаза друг другу – изучающе, как первооткрыватели, распахнувшие закрытые для большинства двери. И руки слепо блуждали по телам и лицам, исследуя мельчайшие складки и извивы, нарушая, казалось бы, неприступные границы. Пальцы вновь сплетались и расплетались; в какой-то момент Джудитта ощупала ладонью свое лицо, словно удивляясь тому, как изменилось оно от его прикосновений. Амальди же ощущал во рту ее дыхание, как свое, оно проникало вглубь, и от него, дрожа, подгибались колени. Поцелуи следовали один за другим, томные, неторопливые, заряженные желанием; он покрывал ими ее глаза, губы, щеки и в то же время успевал подставлять лицо ее поцелуям.
Потом Джудитта взяла его за руку и решительно провела ею по своему телу, преодолевая сопротивление ткани; потом чуть выгнула спину, чтобы впечатать свою мягкую и упругую грудь в ладонь Амальди. От этой быстрой ласки все его тело болезненно содрогнулось. Он с силой прижал ее к себе и услышал, как воздух с шумом вырывается из ее легких.
– А как же больница? – прошептал он ей в ухо.
– Завтра, – выдохнула она и снова принялась целовать его.
Но Амальди вдруг высвободился из объятий, опустил голову и поддал ногой какой-то камень. Потом жестко схватил ее лицо в ладони, и в глазах его метнулось что-то темное, дикое.
– Но ты… еще не все знаешь.
Сердце Джудитты ухнуло куда-то вниз, в ноги.
– Ты женат?
– Да.
Она похолодела.
– На покойнице.
Амальди сел на ступеньку из сырого серого камня, сжал голову руками, взлохматил волосы. Несколько мгновений спустя он поднял глаза на Джудитту и раскрыл ей объятия. Но его движение было таким замедленным и натужным, словно на плечи ему разом взвалили все мешки с кофе, которые перетаскал в порту его отец, и вдобавок весь груз прожитых лет. Джудитта шагнула к нему. Потянув за руку, он усадил ее к себе на колени. Потом зарылся лицом в ее волосы и начал рассказывать свою историю: