Чучельник
Шрифт:
– Он сказал, что вы все оплатите. Что вы одна большая семья.
– Так и сказал? – улыбнулся Амальди.
– Да. А еще добавил: «Если что-либо вас не устраивает, можете меня убить».
Амальди сделал серьезное лицо.
– И правда.
– Хороший человек. Такой терпеливый.
– Да.
Амальди повернулся уходить и только тогда увидел пришпиленные к двери фотографии, с одним и тем же сюжетом и фоном; на каждой отпечатаны дата и время.
– Я сама ходила покупать ему фотоаппарат. Он непременно хотел, чтоб с моментальными снимками…
Амальди подошел рассмотреть снимки вблизи. Они были сделаны с интервалом в несколько часов. Как будто Айяччио вел
– Каждый уходящий час очень важен для синьора Айяччио, – грустно сказала сзади сестра. – Часы теперь для него равны дням.
«Какой-никакой, а способ продлить жизнь», – подумал Амальди и вышел, не обернувшись.
На первом этаже он немного постоял, глядя в коридор, где до этого видел Джудитту, потом опустил голову и побрел к выходу из больницы.
XXIII
Профессор Авильдсен сообщил ректору, что отправляется в длительное путешествие и на этот семестр ему надо будет подыскать замену. Как он и предвидел, ректор разразился гневной тирадой на высоких, визгливых нотах, но стоило пообещать ему несколько ценных экземпляров для его коллекции, как глава университета мигом утихомирился и дал свое благословение. Авильдсен даже не ожидал, что ректора будет так легко подкупить. Не успел он до конца высказать свое предложение, как тот завилял хвостом, словно собака, которой показали кость. Они сошлись на фетише, фигурировавшем в обрядах некоего вымершего племени, и мумифицированной руке вождя, с помощью которой деревенские шаманы излечивают половое бессилие земляков.
Выйдя за порог университета, профессор представил себе, какое применение ректор найдет обещанным трофеям. Не иначе, старик из последних сил старается соответствовать молодой жене. А может, еще надеется произвести на свет наследника? Он презрительно усмехнулся. Как приятно, что университет ему больше не нужен. Конец фиглярству. Надев маску человека из толпы, он вполне может сойти со сцены в зал и притвориться одним из зрителей. Его судьба, его замысел позволяют ему это. Он ничем не рискует. Он один из них. Один из сирот.
Усевшись в машину, Авильдсен отправился в центр города, безжалостно давя мусорные пакеты, устилавшие дорожное полотно. Ему нужно провернуть одно дело, прежде чем он полностью посвятит себя своему замыслу. Он должен вручить подарок.
Профессор припарковался в положенном месте и дальше пошел пешком, вдыхая по пути липкий запах человечины. Шел быстрым шагом и мысленно переживал события последних насыщенных недель. «Бойня на рисовых полях», как окрестили ее охочие до мелодрам газетчики, стала для него знаком, указующим путь.
Вернувшись после той охоты на виллу, он сразу прошел в дортуар к своим животным. Обнял пса Гомера, чьи стеклянные глаза вышли не совсем удачно, вслушался в их успокаивающие голоса, ища внутреннего равновесия, гармонии. Но воздуху не хватало, и дурнота все усиливалась.
– Кто ты? – завопил он, воздевая руки к потрескавшемуся потолку и сам не зная, к кому взывает – к недомоганию или к самому себе.
Потом нервозной походкой подошел к своему рабочему столу. Пятна крови стали отделяться от безнадежно испорченной столешницы и липнуть к нему – одно, два, три и все остальные накинулись на него, испещрили руки и одежду; он отшатнулся от стола, отталкивал их, уклоняясь от этих мерзких объятий, но они жалили его, словно кровососы или щупальца хищной твари. Охваченный паникой, он споткнулся
– Довольно! Скажи, кто… – Но он не смог закончить фразу из-за прилива желчи, заполнившей рот.
Авильдсен выплюнул эту мерзкую горечь, закашлялся, в полной уверенности, что сейчас задохнется. Но, как ни странно, продышался. И наконец на ватных ногах поднялся с пола, почувствовал слезы на глазах и внезапно все понял.
Он начал с груди женщины, той груди, которую прилепил обратно, словно повинуясь чьему-то приказу. Как только приставил грудь на место, девица сразу перестала вопить и стала покорной. В тот миг он почувствовал, что любит ее, и теперь жалел, что не взял с собой. Дома он бы окружил ее нежной заботой, как своих животных. Она была красива, теперь он вспомнил. В первые дни тот эпизод преследовал его, как навязчивый кошмар, приходивший в память порциями, точно вспышки стробоскопа. Фигуры то приближались, то отдалялись, то судорожными рывками падали на землю. Хаос. И озарение. Та девица явилась ему во сне, показала безупречный шов на груди, откуда не просачивалось ни единой капли крови, и поблагодарила его. «Ты починил меня», – сказала она. Вначале он не понял, что она хочет сказать. Но девица явилась опять, взрезала шов на груди и показала, что внутри у нее пакля. «Мне теперь совсем не больно». Пакля. Пакля в груди, где прежде были плоть и кровь. Пакля – вот в чем секрет. Столько лет разгадка была у него под рукой, а он не понимал. Мать может умереть спокойно, с гордостью за сына. Теперь он получил ответ на все вопросы и выполнит свое высокое предназначение.
В инциденте, если его можно так называть, явила себя рука Провидения, думал профессор Авильдсен, сворачивая в переулок. Оно просветило его, озарило его путь. Все было под рукой, а он не разглядел. С ума сойти! Столько лет! Столько лет во мраке, страхе и недвижимости! Но в том и состоит смысл бытия, что озарение снисходит на тебя внезапно. А что такое видения, как не замаскированная дверь в небо, к твоей судьбе, к твоей природе, которая раскрывается случайно и впускает тебя в мир правильных измерений, упорядоченный, гармоничный, а не перевернутый вверх тормашками? Как мало нужно для достижения вселенского порядка! И стоит установить его, все сразу встанет на свои места. «Счета сходятся», – как говорила одна служанка, проверяя чеки и сдачу. Наконец-то и его счет сошелся. Это приятно.
Он сотрет вечный укор, который читает в глазах матери.
Приближаясь к цели, профессор Авильдсен прервал свои размышления. Ему пришлось ждать почти два часа, хоронясь в темноте, прежде чем проститутка Клара заперла свою лавочку, чтобы удовлетворить очередного клиента. Тогда он выскользнул из укрытия и просунул в прорезь жалюзи конверт. Затем вернулся в тень и снова стал ждать, когда Клара обнаружит послание. Видя, как ее клиент, на выходе заметив конверт, вытаскивает его и подает Кларе, Авильдсен досадливо сморщился. Он не хотел, чтобы его касались и оскверняли чужие пальцы, потому проводил удаляющегося клиента взглядом, полным ненависти.
«Я мог бы взять тебя за то, что ты сделал», – сказал он про себя, и эта мысль его успокоила.
Он переключил внимание на Клару. Проститутка вскрыла конверт с привычным скучающим видом. С тупым выражением человека, которому нечего ждать. Послание было кратким и резким. Дар заключен не в форме, а в содержании.
«Твой тюремщик, Аугусто Айяччио, при смерти. Раковая опухоль мозга – его расплата за причиненные нам муки. Зрелищем можно насладиться еще несколько дней в палате № 423 городской больницы».