Чудо-мальчик
Шрифт:
— Я не думаю, что это фантастика, — признался я.
— Да, а? Ты действительно так считаешь?
Не знаю, хорошо ли он гнул ложки, но парнем он был и правда недогадливым.
Ровно в шесть часов, после слов диктора Бён Дэына: «Начинаем специальный новогодний парад чудо-мальчиков», на канале запустили прямую трансляцию передачи. Когда мальчик-суперчтец, смочив палец слюной, быстро пролистал страницы книги и передал ее диктору Бён Дэыну, тот раскрыл ее в произвольном месте и задал вопрос:
— У Линкольна был политический соперник Дуглас Арнольд Стивен.
— Да, у Лин-лин-ликольна был политический соперник Дуглас Арнольд Стивен, — подтвердил мальчик-суперчтец.
— Мальчик, тебе достаточно отвечать кратко. В этой книге есть такая фраза. В 1860 году на выборах президента политический соперник Линкольна Дуглас обвинил его в двуличии. Здесь приводится ответ Линкольна на это обвинение. Что же он ответил Дугласу?
— Лин-лин-линкольн от-от-ответил так: «Ду-ду-дуг-лас чересчур строг ко мне. Е-е-если бы его слова были правдивы, как бы я мог выйти с таким страшным лицом в такой важный день?»
— О, уважаемые зрители. Ответ точен, все совпадает, вплоть до запятой.
Диктор Бён Дэын, развернув книгу в сторону камеры, показал оригинал текста. Зрители, сидевшие в студии, разразились аплодисментами. Я подумал, что на самом деле Линкольн не заикался, поэтому утверждать, что ответ точен до запятой, было бы неверно.
Прямая трансляция продолжилась без помех. Мальчик-суперкалькулятор выполнял арифметические операции в уме быстрее, чем на счетах и калькуляторе, мальчик-суперсилач, намотав на руки одеяло, положил их под заранее подготовленные колеса машины «Пони» и долгое время показывал удивительную концентрацию физических и духовных сил, позволявших ему выдерживать вес машины. Он терпел, только иногда натужно кряхтя. Парень-велосипед вышел на сцену, отрывая куски от седла и поедая их. Заявив, что с утра ничего не ел, он, пренебрегая приличиями, откусил немного от переднего колеса велосипеда.
Незначительные неприятные моменты начались, когда после него на сцену вышел мальчик-суперфутболист. Наступив на мусор, оставшийся от завтрака парня-велосипеда, он поскользнулся и упал на спину, успев подкинуть мяч головой всего два раза. Стоявший перед сценой продюсер махал рукой и шептал ему, чтобы он быстрей вставал, но тот, словно человек, потерявший сознание, продолжал лежать с недоуменным выражением на лице. Затем, поднявшись на ноги, ободренный аплодисментами зрителей, сидевших в студии, он снова начал жонглировать мячом. К счастью, как и планировалось, мальчик-суперфутболист сумел-таки, не прекращая подбрасывать мяч, съесть пару палочек цачжанмёна. Этого было достаточно. Если бы он съел больше, все его лицо было бы измазано цачжанмёном.
После него пришла очередь мальчика-экстрасенса. Когда он собрался выйти на сцену, путь ему преградил работник канала.
— Порядок изменили. Ты выходишь самым последним, а ты, чудо-мальчик, — сказал он, обращаясь ко мне, — выходишь раньше. Иди, готовься быстрее.
— Фу, слава богу, Чжо Ёнпхиль, оказывается, все-таки я. Люди на этой сумасшедшей передаче наконец-то пришли в себя, не так ли, а? — спросил мальчик-экстрасенс не то себя, не то меня.
Медленно шагая по ступенькам, я поднялся на сцену. Диктор Бён Дэын плавным жестом вытянул левую руку в мою сторону и произнес:
— Уважаемые
И студия взорвалась овациями.
Я посмотрел в зрительный зал. Я думал, что мне заложило уши, потому что звук аплодисментов постепенно стихал, пока не исчез совсем. Сейчас студия выглядела иначе, нежели на репетиции: зрителей совершенно не было видно. Вместо их лиц я видел только свет — ослепительно-яркий белый свет. Неожиданно для себя я судорожно вздохнул. Слепящий свет заполнил всю сцену. Мне показалось, что я вошел в море света.
А затем меня объяла абсолютная тишина…
Мне казалось, что я стою один в центре пустыни.
Было такое ощущение, словно в ней никого не нет.
Никого, даже диктора Бён Дэына,
Даже зрителей,
Даже работников студии,
Даже других чудо-мальчиков.
Мне казалось, будто я парю совсем один в том ярком белом свете.
Я словно шагал по облаку, а вокруг меня разливался свет.
Я шел в ту сторону, откуда доносился какой-то странный звук.
Я двигался по направлению к звуку, который слышал не ушами, а всем телом, резонировавшим с ним.
Сколько времени прошло вот так?
— В третьей декаде сентября прошлого года, убив двух невинных граждан…
Потихоньку зал стал проступать из нечетких очертаний, и одновременно моего слуха начал достигать голос диктора Бён Дэына. Я принялся смотреть, как его силуэт медленно вырисовывается на фоне яркого света. Пока я шагал к сцене, он, вытянув левую руку в мою сторону, повторял уже сказанное:
— Это был десятилетний сын патриота, полного решимости умереть. Патриота, совершившего лобовое столкновение с автомобилем, за рулем которого был шпион, сбежавший с места преступления и оставивший свою жертву в критическом состоянии. Я представляю Ким Чжонхуна, чудо-мальчика нашей свободной Кореи. Уважаемые зрители, прошу вас встретить его громкими аплодисментами. — Зрители снова разразились рукоплесканиями. Я не понимал, что происходит. Мне показалось, что ход времени смешался, словно хорошо перетасованные карты.
— Школьник Ким Чжонхун, как ты себя сейчас чувствуешь, как твое здоровье? — спросил диктор Бён Дэын, поднося микрофон ко мне.
— Благодаря беспокойству граждан страны, мне стало намного лучше, — ответил я, как меня учили.
— Как твоя нога? Нет ли трудностей при ходьбе?
— Нет, после встречи с Президентом я стал хорошо ходить, — сказал я.
— Уважаемые зрители, вам видно? Именно эта нога — тут он показал на нее рукой, — является примером чудесного излечения. Это нога чудо-мальчика. Посмотрите, от былых повреждений не осталось и следа, — вещал диктор Бён Дэын, поглаживая мое бедро левой рукой и думая про себя: «Сколько же можно это повторять?»