Чудо-мальчик
Шрифт:
Сейчас я ощущал близость смерти совершенно иначе, чем тогда, в автомобильной аварии. В тот раз она была белой и наполненной восторгом, эта же казалась черной, окруженной темнотой. Когда я попал в аварию, я не испытывал ничего похожего на сожаления, однако, пока я лежал с температурой, меня не покидало чувство раскаяния и вины.
Больше всего я сожалел о том, что не мог вспомнить мать. Когда я родился, безусловно, хотя бы один раз я видел ее лицо. Но, несмотря на это, я не мог воскресить его в своей памяти, поэтому чувствовал вину перед матерью и просил у нее прощения. Когда я мысленно сказал:
Сколько еще мне лежать с этим жаром? В ушах раздался неясный звук барабана, доносившийся откуда-то издалека. Это был очень слабый звук, словно в барабан били лягушки. Бой постепенно становился громче, пытаясь расслышать его лучше, я с трудом вырвался из сна.
Когда я внимательно прислушался, оказалось, что кроме боя барабанов в общую мелодию вплетались также звуки флейты, труб и смеха. Вслушиваясь в эту разноголосицу, я ощущал скребущее в груди беспокойство и боль в душе. Мне казалось, что у меня, не прекращаясь, льются слезы, а все тело чешется.
Открыв глаза, я увидел, что по-прежнему нахожусь в офисе издательства, через окно которого виднелась вывеска бара «Ёнгун» с мигавшими на ней буквами. Черный кожаный диван и одеяло были влажными от моих слез. Отчего-то во мне поселилась странная уверенность, что за окном было светло.
Желая узнать, в чем дело, я с трудом встал с дивана. Из-за влажной, липнущей ткани одеяла мне показалось, что мое тело — это тело совершенно другого человека. Ясно, словно мое тело — это новый, впервые надетый костюм, я ощущал кожей ласкающий воздух. Подняв правую руку, чтобы проверить температуру, я приложил ладонь ко лбу, но так и не смог понять, горячий он или нет. Звуки музыки постепенно становились ближе. Я попытался быстро подняться с места, но не было сил; зашатавшись, я сел на диван. Внезапно хлынули слезы. Я снова встал.
Когда я, едва переставляя ноги, подошел к окну и, открыв его, выглянул наружу, то увидел, как по безлюдному переулку, находящемуся за улицей Чжонно 2, глубокой ночью проходит парад.
Возможно, шествие было устроено в честь рождения ребенка, потому что какая-то женщина шагала впереди толпы, прижав к груди бедного малыша, завернутого в пеленку. Позади нее шел отряд тамбурщиков, исполнявших тихую песню, в которой воспевалось рождение новой жизни. Насколько же было утомительно путешествие ребенка в эту жизнь, что даже сейчас он сладко спал, не обращая ни малейшего внимания на шум вокруг!
Все они — женщина с ребенком, отряд тамбурщиков со своей негромкой поздравительной песней и люди, шагавшие вслед за ними, — проходили мимо меня. Стоя у окна, я разглядывал их. Кто-то из них смеялся, кто-то плакал. Пара влюбленных шагала, крепко держась за руки. Какой-то мужчина двигался, наклонив голову и бормоча что-то вполголоса. Прошел молодой парень с измазанным в крови лицом, а за ним плачущая девушка. «Сколько же надо проплакать, чтобы косметика так размазалась по лицу, что превратила хорошенькую девушку в уродку?» — подумал я, глядя на нее.
Среди участников шествия была старуха, сидевшая в инвалидной коляске, потому что больше не могла ходить; слепой мужчина средних лет, передвигавшийся,
Я наблюдал за ними до тех пор, пока они не вышли из переулка, пока не стали слабее доноситься звуки песни, тихо наигрываемой отрядом тамбурщиков, шагавших на цыпочках, чтобы не разбудить младенца.
Когда до меня снова долетел затихающий бой барабанов, я попробовал сказать: «Мама». Я знал, что одно время был для нее всей радостью жизни и она, вероятно, шептала мне: «Что бы ни случилось, не болей, не поранься, не плачь, не грусти». Я позвал ее еще один раз, больной от жара, с льющимися ручьями слезами, я еще раз произнес: «Мама».
ВЗРОСЛЕНИЕ — ОБЫЧНОЕ ДЕЛО, А ЛЮБОВЬ — ОГРОМНАЯ ПОТЕРЯ ДЛЯ НАЦИОНАЛЬНОЙ МОЩИ СТРАНЫ
Если бы кто-то встал передо мной и, преградив дорогу, спросил: «Что такое жизнь?» — я сначала показал бы ему себя: как сейчас мои пах и подмышки едва покрылись черными волосами; как на носу каждые три дня то с одной, то с другой стороны выскакивали прыщи; как из-за быстрого роста я стал нескладным и долговязым, точно обезьяна, раскинувшая передние и задние лапы. Возможно, такой вопрос мне могли бы задать из-за моего неказистого вида, но разве это не было бы равносильно тому, как если бы спросить молодую обезьянку, которая учится лазать по деревьям: зачем она так старается взобраться наверх?
Однако Ли Манги, которого я встретил снова, спустя полгода, казалось, всем телом швырнул мне этот вопрос — стремительный, словно бросок самого Чхве Донвона [47] . Неужели он задал его, заранее зная ответ? Не может быть, чтобы он знал. На мой взгляд, он не знал даже того, что одним лишь своим существованием поднимал такой вопрос. Неприятный мальчишка, который гнул ложки, делая их непригодными для использования, был самой великой тайной, встретившейся в моей жизни.
47
Корейский бейсболист, известный своим сильнейшим броском.
Если бы я был вынужден что-то ответить, я сказал бы: «Жизнь похожа на реку Ханган. Она так же, как та широкая река, течет в сторону, где заходит солнце, так же уходит в тот мир, где мигают отблески волн света. Чтобы достигнуть его, мы переходим границу между известной нам Вселенной и вселенной, которую не сможем узнать». Я знал, что при переходе той границы с нами что-то происходит. Я знал, люди будут говорить, что это всего лишь образы из сновидений, остающиеся в памяти после пробуждения, поэтому ни разу не рассказывал о них, так же, как и о бесчисленных снежинках, которые видел однажды в ночном небе. Но я знал, что со временем любой человек вырастает из ребенка во взрослого, а в последний миг своей жизни видит тот яркий свет.