Чудодей

Штритматтер Эрвин

К садовой ограде подошел инвалид войны:

— Ты нашел свой фартук? Я повесил его тут, на заборе.

Новое разочарование!

Мимо опять прошла женщина с собачкой-шваброй. Станислаус не стал на сей раз скулить. Он даже не глядел на нее. Ему совсем не хотелось чесать нос этой комнатной собачке. Но собачка этого хотела и еще хотела непременно попасть в сад. Тут и женщина подошла к забору:

— Прошу прощения, вы не могли бы каждое утро приносить нам пять булочек?

— Могу.

— Вы знаете дом пастора?

Станислаус поклонился.

— Пять румяных булочек,

не таких уж румяных, но все же более румяных, чем обычно. Две из них, для моего мужа, могут быть даже более чем румяными. Ну да вы сами знаете.

Станислаус не удивился столь странному заказу. Он, правда, больше привык к покупателям, которые только глазами едят печеные булочки. Станислаус передал заказ в лавку. И присовокупил:

— Это для пастора.

— Для пастора? — Хозяйка сделала смиренные глаза. Вот перед ней ученик, этот Станислаус, без роду без племени, а приносит радостную весть, как бы знак свыше.

— Это тебе его горничная сказала?

— Нет, его жена, я с ней знаком.

Хозяйка восхищенно воззрилась на припорошенные мукой ресницы Станислауса. В доме повеяло благодатным ветром!

Вечером хозяйка решила все узнать подробнее:

— Ты давно знаешь госпожу пасторшу?

— Уже довольно давно.

— Она знакома с твоими родителями или что?

— Нет, она со мной знакома.

Больше из Станислауса ничего вытянуть не удалось. У него и так было о чем подумать. Например, о девочке, с которой ему уже никогда не свидеться из-за этого индийского письма!

Возле трона Господа Бога сидит маленький чертик. Он придворный шут на небесах. Создателю и Вседержителю скучно. Тысячелетие за тысячелетием сидеть и ждать развития человека.

— Побесчинствуй немного, — сказал Господь чертику, — а то я задохнусь от скуки.

Чертенок и разгулялся. То березу на иве вырастит, то телят с двумя или тремя головами слепит, чтобы владельцам балаганов доход обеспечить. А Господь, Всевышний, глядит на эти чертовы проделки и усмехается. Ему самому, как всем мудрецам и всезнайкам, далеко не каждая шутка удается, но в конце концов и ему надоедает слоняться без дела и хочется тоже снискать похвалы сонма ангелов за великое изобретение улиточного домика или пресс-папье. Чертяка-шут знает, как внести разнообразие в монотонную жизнь Бога Отца. Он нарушает те законы, которыми старый мудрец сам себя сковал. Люди именуют мелкие чертячьи пакости Божьего шута «случаем». Иногда они проклинают этот «случай», иногда хвалят, как принято у людей. Станислаус, который решил было, что тайные силы покинули его, на какое-то время был осчастливлен чертячьей проделкой.

На следующее утро он принес булочки в дом пастора. Медленно и благоговейно шел он через переднюю этого благочестивого дома. Повсюду висели кресты разной величины. К крестам были прибиты мужчины разного роста. Дома, в деревенской церкви, при виде распятого Христа Станислаус всегда впадал в задумчивость. А тут Иисусы были как бы в массе и оттого впечатляли меньше. Да еще собака-швабра визжала и лаяла в пасторской кухне. Почуяла своего дружка. Экономка распахнула дверь кухни. Лицо ее было красным и блестело как натертое маслом пасхальное яйцо. Собачонка

прыгнула на Станислауса. Из боковой двери появилась госпожа пасторша в утреннем халате.

— Доброе утро.

Она по одной вынимала булочки из кулька, осматривала их, большим и указательным пальцем проверяла, насколько они хрустящие. Две булочки показались ей неудачными. Это были как раз те, что предназначались для пастора.

— Не могли бы вы завтра принести еще более румяные?

— Да, конечно.

Станислаус погладил собачку. Открылась еще одна дверь. Пастор просунул голову в щель. Увидел в передней незнакомого булочника, склонил лысую голову, опять поднял, укоризненно взглянул на жену и сказал:

— Я готовлюсь к проповеди.

Голова пастора исчезла. Дверь захлопнулась. Открылась еще одна дверь. Эта передняя со множеством распятий была как маленькая семейная рыночная площадь. Станислауса бросило в дрожь. Из одной двери показалась голова, повязанная черной бархатистой лентой, той лентой, что как бархатный мостик пролегла над белой канавкой пробора.

— Что случилось, мама?

В ответе уже не было нужды. Девочка увидела Станислауса, покраснела и скрылась в священных покоях.

Для Станислауса это было неимоверно тяжело. Сначала он решил, что он невесть какой грешник. Ведь в некотором роде он заигрывал с дочерью Бога, и, как он знал из уроков Закона Божия от учителя Гербера, наказание его не минует. Ведь он провинился перед святой.

Но когда до самого вечера со Станислаусом ничего не случилось — и палец ему не откромсало тестомесилкой, и током не убило, — он опять почувствовал себя увереннее.

А с чего бы ей быть святой? — спрашивал он себя. Разве госпожа пасторша зачала ее от Бога, а не от мужа? Но это опять уже был нечистый.

— Оставь меня, — сказал Станислаус. — Пастор вхож в Божий дом, и этим все сказано.

— А ты разве из преисподней явился? — спросил шутик.

— Я-то нет, а вот ты, похоже, оттуда.

Шутик рассмеялся, и смех его прозвучал как шум весеннего ветра:

Я — не это, я — не то;

и не Рай и не Ад.

Я — ребенок и юнец;

я ни в чем не виноват.

Станислаус все не мог отвязаться от этой песенки. Наконец он вскочил с постели и пустился в пляс. Он давно вырос из своей рубашки, и она едва прикрывала его. О, как изящно умел Станислаус сгибать свои сухие, чуть кривоватые ноги пекаря и двигать ими в такт своей собственной мелодии!

Когда на другой день Станислаус принес булочки в переднюю пастора, бледная девочка смотрела в окно, стоя коленями на стуле. Станислаус прошел мимо на цыпочках, чтобы не мешать ей молиться. Но она не молилась. Она повернулась и кивнула Станислаусу. О господи! Девочка улыбнулась. Станислаус заметил, какой у нее красивый рот, пухлые, блестящие губы, мягкие, красиво изогнутые, красные, как чехол на перине.

— Мама, кто-то пришел! — сказала девочка.

Появилась пасторша.

— Это наш друг, — сказала она и важно кивнула дочери, — это друг Элиаса, Марлен. Очень хороший человек. Элиас знает в этом толк.