Чудовы луга
Шрифт:
Кай засыпал, неудержимо и стремительно, его уносило, как лодку в открытое море.
Что-то шершавое, душистое сунули в рот, словно птенцу, он разжевал — вкусно — сглотнул.
Обсевшие парня малыши зачирикали оживленно. Скормили сонному еще ягод, полосу крошащегося сладковатого мяса, корешок, едкий и соленый.
Кай понял, что может есть, жевал жадно, не разбирая, что дают, чувствуя, как приходит сытость и прибавляется сил.
Звенели монеты, кто-то зашипел, кинулся — видно маленькие разодрались из-за добычи.
— Забирайте, — пробормотал
Из-за ворота осторожно потянули шнурок с подвеской, он прижал ее рукой, сам не зная зачем, стиснул пальцы покрепче.
Так он и заснул — в самом сердце чудовых лугов, на груде сухой болотной травы, скрючившись и зажав в кулаке медную сольку.
К деревне под названием Белые Котлы, лежащей по ту сторону болот, он добрался только к полудню.
Ночные привидения, повстречавшиеся на гати, к утру растворились бесследно, оставив на память только травяную подстилку.
При свете дня он обнаружил, что из заботливо подшитых еще Ласточкой рукавов и ворота рубашки вытянули нитки, оставив края ткани махриться. Из куртки вытащили плетеный шнурок.
Исчезли все монеты, а в спутавшихся волосах Кай нащупал заплетенные косицы, обрывки перьев и еще черт знает что, он даже разбираться не стал.
Пока он спал на острове среди болот, даже его кобыла обзавелась косами в гриве и колтунами в хвосте. Из жестких черных волос торчали сухие пучки травы и чуть ли не ящерицыны лапки.
Ну и видок у меня, думал Кай, бросив повод. Я похож на бесноватого. Или на колдуна.
Об угощении, которое ему подсунули ночью, он старался даже не думать — подступало к горлу.
Что я такое ел… нелюдскую пищу…
Хотя сил прибавилось, и голод больше не донимал.
Когда показался плетеный забор Белых Котлов, Кай мечтал только о постоялом дворе. Вымыться. Глотнуть вина. Поесть супу, черт возьми.
И не подходить к огню. К людям тоже лучше не подходить.
Мары полуночные…
Против ожиданий деревенская улица пустовала. Даже дети не бегали по осенним лужам. Довольная жизнью пегая свинья разлеглась поперек проселка и не обратила на одинокого путника никакого внимания.
Кай услышал шум голосов, выкрики, гомон. Проехал дальше — чуть не все население Белых Котлов толпилось на площади у длинного приземистого дома, крытого серой дранкой. Женщины, некоторые с детьми на руках, мужики с мрачными лицами, седобородые старики…
Двери длинного дома были распахнуты, внимание толпы приковано к происходящему внутри.
В центре площади недвусмысленно возвышались столбы с перекладиной и парой веревочных петель.
Толпа расступилась перед странным незнакомцем, сомкнулась снова за лошадиным хвостом. Кай спешился, подошел к распахнутым дверям, пригляделся.
Внутри тоже толпился народ, почище и поважнее, женщин не было. У дальней стены сидел за дощатым столом добротно одетый рыцарь в котте с кавеновым гербом.
Сколько раз Кай расспрашивал
Рыцарь, черный, скуластый, похожий на грача, только что налил себе питья из стоящего рядом на столе кувшина, отхлебнул, утер губы.
За его спиной маялись двое солдат, обводили толпу скучающими взглядами.
— Обвиняется, — лениво сказал рыцарь, даже не заглядывая в лежащий перед ним пергамент. — Дуко, сын Карпа, по прозванию Заноза, родом из селища Белые Котлы, в нижеследующих преступлениях…
— Не ходил я на найлскую сторону, — безнадежно пробубнил здоровяк в рваной куртке, со связанными за спиной руками. — Ну вот не ходил и не ходил, ваша милость… чего забыл я там… и Кукша не ходил, потому как делать там нечего…
— И Симен, сын Карпа, по прозванию Кукша, — продолжил рыцарь, — обвиняются совместно в преступных с найлами связях, незаконной торговле…
Похоже, нарвался на лордский суд. Сам лорд не поехал, мелкие сошки, послал кого-то из капитанов.
«Это дела разбойничьи», вспомнил Кай.
Может они знают что про Шиммеля. Вот только… после того, как из-под ног вышибут полено, ничего уже не скажешь, как бы далеко ни вывешивался язык.
— … в проведении ритуалов языческих, господу нашему противных, — список обвинений оказался изрядным. — В пролитии крови звериной и человеческой, в угоду злокозненному демону Шимилю, в поклонении оному, а тако же разбою, с оным Шимилем совместно чинимому, что есть преступление претяжкое, кое шибеницей карается.
Заноза, виновато бубнивший что-то насчет найлов, замер. Похоже, такого он не ожидал.
— Поклеп это! — наконец дернулся он. — Не было такого!
— Ага, поклеп! — вскинулся один из стариков, столпившихся у стола. — А кто сивую кобылу-трехлетку прошлой весной с собственного двора свел неведомо куда! Все знают, что их резать надобно в жеребячьем возрасте, а ты ее кормил, а потом и увел! Шиммелю лошадь готовил!
— Да продал я ее, — оправдывался Заноза. Светловолосый и всклокоченный Кукша, видно младший брат, молча стоял рядом, белый, как известь, изредка оглядывал толпу, словно в поисках подмоги. — Тебе бы только чужую кобылу зарезать, Куча!
— Так батя твой против был, все помнят! Он тебя еще по селу с батогом искал, а ты кобылу увел, увел вопреки воле отцовской. А весной разбойники опять лютовали!
— Дак я то при чем?
— А при том, что кобыла твоя была!
Седенький и согбенный Куча постучал палкой по половицам.
— Всегдааа, всегда такой супостат найдется, который Шиммелю лошадь даст! Малые Козлищи весной пожгли? Пожгли! С амбарами и коровником вместе.
— И девок всех тамошних перетрахали! — встрял из толпы молодой голос.