Чукля
Шрифт:
Папа говорит мало и одно и то же. Это не мама, с которой они болтали часами по вечерам и в выходные: смеялись, выдумывали смешные истории, рисовали, обсуждали любимые фильмы и мультики. Ни с кем так радостно и легко не болталось, как с мамой… Но когда кончается даже сухая и короткая беседа с папой, становится грустно до слез: в следующий раз его навестят только через неделю.
Больничные дни напоминали Алеше товарный поезд: длинный-длинный, в сто или двести вагонов. Он едет, едет, едет, вагоны мерно стучат по рельсам, и нет этому ни конца, ни края. Вагоны все одинаковые, серые и скучные, и везут они что-то
Правда, в унылой череде вагонов случаются просветы: интересная книжка или счастливый сон. Алеша любил засыпать по ночам: вдруг да увидит маму или что-нибудь почти столь же прекрасное: цветущий луг, облака, резвящихся зверят. Он и днем пару раз засыпал в надежде на просвет в череде вагонов, но дневные сны разочаровали. Почему-то в них не было ничего светлого или сказочного – лишь обрывки больничных будней, суета и морок, – и больше Алеша старался после обеда не засыпать.
А вообще, за всю его десятилетнюю жизнь никогда не было ему так одиноко и уныло.
Глава 2
Осиновый листик
Сегодня приснилась мама, и на волне маминого голоса, смеха и зова («Алексейка!») Алеша блаженно покачивался и наяву: пока мерил температуру, пока завтракал. Даже отвечая на расспросы Игоря Петровича, ощущал в себе отголоски прибоя с бликами солнца и маминой веселой нежности. А потом это прошло.
К тому же Зиночка забыла отодвинуть штору и выключить свет, и под потолком продолжала гореть противная тусклая лампочка. Она навевала дрему, унылую, как перестук товарных вагонов. Выключить лампочку Алеша мог, а вот отодвинуть штору – нет: для этого требовалась особая железная палка. До обеда он боролся с дремой, а после обеда стал сдаваться и едва не заснул.
Заснуть и погрузиться в унылые дневные сны ему не дал звук открывшейся двери. Алеша поднял веки и не поверил своим глазам: в палату зашла санитарка со смешным прозвищем. В руке она держала швабру. Зачем? Утром она уже протерла пол, и второй раз за день делать ей здесь абсолютно нечего. Алеша испугался.
Санитарка молча опустилась на колени и принялась шарить шваброй у него под кроватью. Мальчик попытался определить для себя, что же в ней внушает такой страх. Не красавица: узкие глазки, широкий рот – ну и что? Встречались ему и пострашнее на вид. Всегда молчит? Неприятно, но, может, уродилась такой. Что же, что? И тут его осенило: запах. От нее пахло не мылом, не духами, как от остальных женщин, даже не лекарствами. Но тайгой: хвоей, дымом, грибами, дикими зверями. Так необычен был запах тайги в районной больнице, что поневоле испугаешься.
Между тем санитарка провела шваброй под столиком и по всем четырем углам. Она раскраснелась. Блеклые пряди выпали из-под косынки и завесили скулы и щеки. Видно, поиски не увенчались успехом, поскольку лицо было растерянным
Алеша сжался от страха. Про себя он решил, что кричать и звать на помощь не будет. Стыдно. Разве что она начнет делать с ним что-нибудь совсем ужасное…
– Это ты взял? – спросила женщина.
И говорила она не как все: глухо, нечетко проговаривая звуки.
– Что взял?
Несмотря на испуг, голос его слушался, и это радовало.
– Листок. Осиновый!
– Что-что? – удивился мальчик.
– Аль глухой? Отдавай добром!
Она грозно прищурилась и скрипнула зубами.
– Я ничего не брал.
– А кто брал? – Санитарка надвинулась на Алешу, сведя редкие светлые брови. – Мишка из леса? Я последней твою палату драю. Отдыхаю перед этим чуток. Нынче, когда отдыхала, вынула – всегда его в кармане ношу. Полюбовалась. А сейчас гляжу: карман порвался внизу и пустой. У тебя обронила, больше негде.
Столь длинная тирада всегда молчавшей женщины удивила. Но что отвечать на такое, мальчик не знал.
Решив от слов перейти к делу, санитарка бесцеремонно открыла тумбочку и пошарила там.
Две книжки, половина апельсина, фонарик, горстка игрушек из киндер-сюрпризов – таков был небогатый улов. Она решительно отодвинула мальчика и перевернула подушку – и под ней ничего, кроме телефона. Алеша забился в угол кровати: по логике вещей теперь его будут обыскивать. «Кричать? Не кричать?» – стучало в голове бедняги.
Но обыскивать его санитарка не стала. Вместо этого пригорюнилась. Присела на край постели, испустила тяжкий вздох.
– Ох… Как же жить-обитать мне без него теперя… Хучь в прорубь головушкой окунайся…
Алеша ощутил жалость к несчастной. Это чувство поглотило обиду от неправедных обвинений и обыска тумбочки.
– Давайте я помогу вам отыскать эту штуку, – предложил он. – Это настоящий листик?
Женщина махнула рукой.
– Лежи уж! Проку с тебя…
– С меня есть прок! – не согласился мальчик.
Он соскочил с кровати и пошатнулся. Вообще-то вставать Алеше было нельзя – разве что дойти до умывальника и туалета, которые находились рядом, в палате.
– Лежи-лежи! – испугалась санитарка. – Доктор меня заругает, что расшевелила тебя!
– А он не узнает.
Алеша сообразил, что нужно делать. Если осиновый листик точно потерян здесь, он отыщет его в два счета.
Он взял из тумбочки фонарик и стал водить лучом по всем углам, освещать все тени – под кроватью, под столом, под тумбочкой. Ни-че-го. Наконец луч фонарика осветил пыльную полосу пола под батареей. Ура! У самой стены лежало что-то маленькое и блестящее.
Алеша просунул под батарею руку и вытащил находку. Не успел он рассмотреть таинственный листик, как тот был вырван из его ладони.
– Вот он, миленький! Нашелся, хвала светлым духам!
Алеша хотел поправить, что не нашелся, а был найден, и не кем-нибудь, а им, и никакие светлые духи при этом не присутствовали. Но из скромности промолчал. Ему было обидно, и даже вдвойне: ему не дали разглядеть таинственную штуковину и даже самого захудаленького спасибо не сказали. Единственное, что Алеша заметил: и формой, и цветом то был вылитый осенний листок, но на ощупь не мягкий, а твердый, словно пластмассовый, и к тому же блестящий.