Чукотка
Шрифт:
– Что такое? Карандаш легкий, а бумага разломалась. Эта штука тяжелая - бумага не ломается. Может быть, шаман я? Заговор сделал?
– И, рассмеявшись, стал наводить порядок на столе.
– Вот почему я знаю, что ехать можно. Ведь нарта длинная, - сказал в заключение Ульвургын.
В комнату вошла Татьяна Николаевна, тоже одетая в меховую кухлянку.
– Таня-кай, здравствуй, - не вставая с места и протягивая руку, сказал Ульвургын.
Она подошла к нему и поздоровалась.
– Можно ехать через залив, Ульвургын?
– Только сейчас я вот ему показывал. Можно, -
Мы позавтракали и вышли к нарте.
– Садись, - сказал Ульвургын, сдерживая собак.
Нарта скользнула, и собаки, задрав морды, помчались так быстро, что захватывало дух. Нарта бежала по чистому снегу вдоль берега. Ульвургын решил, что залив он будет переезжать в самом узком месте, где не более десяти километров ширины.
Проехали по берегу километров пять, он остановил собак, встал с нарты и, доставая трубку, сказал:
– Пусть покупаются собаки в снегу. Вот здесь будем переезжать. Только покурим.
Собаки лихо кувыркались в пушистом снегу, путаясь в своей упряжке.
Накурившись, Ульвургын прошел к собакам и ни за что начал лупить их и кричать с видом очень разозлившегося человека. Собаки визжали и отбегали в стороны.
Расправившись с ними, он вернулся к нарте.
– За что ты побил собак, Ульвургын?
– Нужно так, - с улыбкой сказал он.
– Жалко ведь ни за что бить.
– Нет, не жалко. Я не сильно. Только вид делал, что злой. Руками махал только.
– А для чего это нужно было?
– Сейчас поедем по льду залива. Чтобы быстро бежали.
И действительно, едва мы сели на нарту, как собаки рванули и взяли в галоп. Упряжка бежала вдоль берега залива, и вдруг Ульвургын во весь голос подал команду:
– Поть-поть!
Вожак круто свернул вправо и махнул на лед. Нарта покатилась по чистому, прозрачному льду. Ульвургын покрикивал на собак и смотрел вперед. Стремительный бег собак и сильный мороз делали чувство острей, а доля некоторой опасности вызывала напряженность у человека и собак. Лед был так прозрачен, что на дне залива виднелись водоросли. Чувствовалось, что лед прогибается под нартой, и казалось, что мы едем по незастывшему стеклу. Собаки бежали, и по всему видно было, что они и не думали останавливаться.
Я всматриваюсь в просторы застекленного залива. Красота необычайной поездки покоряет. Но и мысль об опасности не покидает. Моментами замирает сердце и кажется, что ты, как акробат, идешь по металлическому тросу и вот-вот потеряешь равновесие, полетишь ко всем чертям.
"Нет, - говоришь себе.
– Он же ведь знает".
Я осторожно поворачиваю голову и гляжу на широкую спину Ульвургына. От нее веет спокойствием.
– Хороший лед. Завтра совсем будет хороший, - говорит он.
Выехав на берег, Ульвургын остановил нарту. Он обошел всех собак, каждую из них погладил, с каждой поговорил. Но больше всего уделил внимание вожаку. Эта небольшая рыжая собака с чрезвычайно умными глазами, казалось, отлично понимала чукотский язык. Она ласкалась
Вожак знал обе свои клички и по-разному отзывался на них. Если он слышал кличку "Мальчик", то знал, что ничего особенного не произойдет. Но когда ему кричали "Нынкай", он немедленно вздергивал уши, поднимал морду, водил носом и настораживался.
– Это очень хорошая собака. Как человек она, - говорит Ульвургын. Если пурга и ничего не видно, то я не кричу на собак и не командую: Мальчик сам знает, куда нужно ехать.
Мы сели на нарту и вскоре оказались в долине реки. Рыхлый снег испортил дорогу, и собаки, утопая в нем, словно плыли, высоко подняв морды. Нарта шла тяжело, и видно было, что Ульвургын страдал. Ему было жаль собак. Он слезал с нарты и сам плелся по глубокому снегу. Глядя на него, мне тоже становилось их жаль, и вслед за ним спрыгивал и я.
– Ничего, ты сиди, - говорил он мне.
– Один человек на нарте - не тяжело.
Но мне неудобно сидеть, в то время как он, старик, увязая в снегу, идет рядом с нартой. Я предлагаю ему отдыхать по очереди.
Ульвургын останавливает собак, садится и, закуривая, говорит:
– Ты можешь пешком идти целый день без остановки?
– Нет, пожалуй, не смогу.
– А я могу. Раньше два дня подряд мог ходить. Только кусок мяса надо в сумке.
Он покурил и, повернув собак, поехал вниз по реке.
– Лучше поедем вдоль берега моря по льду. Там наносный прошлогодний лед. Быстро ехать можно. И собачкам легче. А здесь все равно что пешком.
Собаки почувствовали замысел хозяина, рванули и, напрягая силы, побежали к морю.
Ульвургын дал им направление и, повернувшись ко мне, стал разговаривать.
– Что такое?
– начал он.
– Давно я хотел с тобой говорить о рабочих. Один раз я видел в школе, как резали картошку. Почему, думаю, такие рабочие? Вот рабочие, которые на заводах делают макароны, - наверно, стахановцы они? Они делают чистые продукты, можно сразу положить в котелок и варить. А те, которые на заводе делают картошку, - там, наверно, лентяи работают. Потому что она, картошка, грязная, надо ее обрезать ножом и промывать водой. Я видел, как в школе ее обчищали. Собрания надо устраивать, чтобы и они были стахановцами.
Я объяснил Ульвургыну, как растет картошка и почему она грязная.
Нарта бежит уже вдоль отвесных скал по толстому наносному льду. Кое-где попадаются разводья. Собаки скачут через них, и нарта на мгновение нависает над водой. Далеко на север от самого берега простираются ледяные поля. Вдали виднеется черная полоса открытого моря.
Мы едем вперед и по мере нашего продвижения видим, что полоса льдов клином сходится у скалистого берега.
Ульвургын напряженно всматривается в даль и думает. О чем думает Ульвургын? Он издали определяет: проходит ли полоса льдов немного дальше ущелья, по которому мы сможем подняться в горы, или нет? Если полоса льдов клином сойдется у ущелья, то придется возвращаться обратно. А это очень далеко.