Чума
Шрифт:
Абсурд... Само слово нелепое - бсрд... Главное, что по-настоящему абсурдно, понял Витя, - это думать, будто у людей, считающих жизнь абсурдом, можно чему-то научиться.
Маленькие детки - маленькие бедки, сила противодействия равна силе действия: когда-то Юрке драли уши - потом стали забирать в милицию, когда-то в драках он получал ссадины и "финики" - потом пошли переломы носа и сотрясения мозга. Хотя нет, сотрясений каким-то чудом не стряслось: "У меня голова крепкая. Вот Ромке один раз дали по жбану, и уже третий год из академок не вылезает".
"Быть с ним построже"... Да на улице его так лупасили, как у Вити ни на кого бы рука не поднялась, - и как
Нет, ни бить, как его били, ни пугать, как его пугали, Витя был не в состоянии. Зато если Юрка видел, что им серьезно недовольны, то сразу же начинал вилять хвостиком: ради общего мира он готов был многим жертвовать.
Пока папа с мамой не исчезнут с глаз долой.
Рядовой эпизод: восьмиклассник Юрка собирается к Лешке Быстрову на день рождения - там будет и его девочка из Стрельны, взбитым коком напоминающая хорошенького пуделя.
– Ну, я пошел!
– и такое впечатление, что он еще не успел протарахтеть до первого этажа, как уже зазудел нескончаемый, словно сирена, звонок в дверь - Лешка Быстров, с перепугу бледный, большеглазый и оттого почти красивый (Аня считала его очень хорошеньким, но Витя не признавал красоты за типом Ванюшки-гармониста): Юрку только что забрали в милицию! Бегите, может, мигалка еще не отъехала! Однако на месте мигалки удалось захватить лишь дымящийся окурок: с некоторых пор Юрка покуривал, но Витя надеялся, что это несерьезно.
Оказалось, что компания выпила совсем по чуть-чуть и отправилась погулять, но пуделя почему-то развезло, пришлось взять ее под руки, а тут остановился луноход с мигалкой и начал пуделя забирать, Юрка попытался не давать - в результате загребли обоих. Витя как ни был зол на Юрку, в глубине души все же не мог не одобрить такого джентльменства.
Дежурный в вытрезвителе снова был усат, одутловат и немногословен, можно сказать, философичен. Скрылся в крашенном масляной краской больничном коридоре, позвенел ключами, и - приближающееся Юркино бурчание действительно звучало пьяным мыком: с виду он был абсолютно трезв, но, судя по всему, считал такую речевую манеру в общении с милицией хорошим тоном. Нижняя губа его была раздута, как банан.
– Замолчи сейчас же!
– прозвенела четкая и бледная, как мраморный барельеф, Аня, когда Юрка попытался своими мыканьями "А что такого?..", "Они тоже не имеют права!.." включиться в ее достойную просительную речь.
Оказалось, милиция поступила с ним совершенно бессовестно:
Скандал, однако, пошел ему на пользу - это вообще был его стиль: дойти до какого-то края и только там спохватиться, ринуться в новую жизнь. Добродетельную и осмысленную. На этот раз он вдруг решил поступать в престижную физматшколу, которую в свое время окончила Аня, обложился задачниками и за месяц рванул до неузнаваемости, прошел в верхней десятке при конкурсе один, как говорили, к пяти. У него и везде результаты являлись удивительно скоро: отправился на гимнастику - тут же разряд, двинул на футбол - тут же сборная... А потом словно накапливалась в нем какая-то кислота, духовная изжога: неизменно кислое выражение лица, скорбно опущенный правый уголок губ, потом выходка за выходкой до какой-то их критической массы, чтоб было из-за чего ужаснуться и лишь тогда схватиться за ум. Не раньше. Схватиться за какое-то новое дело, чтобы обрести столь же стремительные и кратковременные успехи.
Однако из физматшколы он вернулся кислым в первый же день - одни тихони, маменькины сынки... Правда, пяток нормальных чуваков он вроде бы присмотрел. И что восхитительно - всех пятерых выгнали еще в первой четверти, Юрка не ошибся ни в едином случае - разбирается в людях, с долей отцовской гордости думал Витя, по-прежнему в глубине души убежденный, что рано или поздно все будет хорошо.
Он верил в это так же твердо, как теперь знал, что рано или поздно все будет хуже некуда.
Хоть бы уж только поскорей, что ли...
Когда знаешь конец, всегда высмотришь в прошлом тысячу предзнаменований. Которые в ту пору не только казались, но и были рядовыми эпизодами. И лишь конец - делу венец - все подряд обращает в предвестья: странные знакомства, разговоры недомолвками по телефону или в дверях - но у мальчишек ведь всегда имеются секреты от взрослых: замок Иф какой-нибудь, стыренные на толчке радиодетали... Поэтому и первый звонок в тот вечер ничего не предвещал, Витя спокойно пошел отворять, но Юрка его опередил. За дверью стоял некто волосато-прыщавый, за ним маячили безмятежные кудри Быстрова-гармониста.
– Сема, друган!
– Вите, правда, и тогда была неприятна эта Юркина нежность бог знает к кому. Но нынешней ненависти ко всяческой нечисти не было: он еще не понимал, что она предвещает.
– Ну ладно, тихо, - буркнул Сема, подозрительно глянув на Витю и сделав движение головой, которое при снисходительном рассмотрении можно было принять за приветствие.
Юрка сунул ноги в кроссовки, ввинтился в свитер и был таков. Но гости его продолжали тянуться вереницей - от несмышленыша с соской в беззубом ротике до укрывшегося в диком волосе верзилы. Хорошо еще, Юрка приучил их после десяти не звонить, а побрякивать дверной ручкой: Аня ложилась рано, чтобы с утра приготовить для Вити горячий завтрак.
И все-таки какой-то наглец позвонил, да еще дважды, с расстановкой. Витя в негодовании распахнул дверь, намереваясь наконец высказаться, - за дверью стояли двое, совсем взрослые, в усах и... почему-то в милицейской форме. Юрий такой-то здесь живет? А вы кто ему будете? А вы бы не могли пройти с нами?
Витя смотрел на них, и выражение негодующего достоинства медленно трансформировалось в заискивающее. Он бы вообще бросился им в ноги, если бы не мгновенно возникшая уверенность, что все это происходит во сне.