Чунька
Шрифт:
Кот на удивление никак не отреагировал, а удобно улегся на пороге, подложив под себя лапы кренделем.
– Это Марьяшка. Не обращай внимания, она чокнутая. Совсем рехнулась после жизни в одной семье. Чуть-чего впадает в паническую меланхолию. По-ихнему голосит. Да что по-ихнему, даже по-собачьи не стесняется. И никакой внутренней дисциплины.
Он обернулся на ворону.
– А? Что я говорю? Ваши-то все на помойках да на свалках давно вкалывают, а она видите-ли, "свободная натура"!
– Ой, ой! Кто бы говорил! – Марьяша
Чунька так и села на пятую точку: "Ну и ну!"
– Нет, а что? – Рыжик задумчиво почесал за ухом. – Если б она, скажем, в присутственном месте выступать начала, может и разбогатела. Тебе продюсер случайно не нужен, а, меломанка?
– Са-ам та-акой! – голосом томной блондинки нараспев ответила ворона.
– А где это, "присутственное место"? – поинтересовалась Чуня. – Там помойки есть?
– Наверняка, – уверенно кивнул кот, – это места, где люди в большом количестве собираются. А где они, там хотя бы одна помойка да найдется. Они ведь за собой не закапывают.
Марьяша приняла вид оскорбленного народного избранника.
– Не дождетесь! Я пр-ротестую! Я на помойках не выступаю, однозначно!
– Протест отклонен, – сухо парировал Рыжик.
– А судьи кто?! – градус вороньего душевного надрыва заставил Чуньку вскочить.
Кот брезгливо поморщился:
– Тьфу, наказание какое! Полгода строгой изоляции, и на тебе: телевизор вместо башки.
Он недвусмысленно вытащил из-под себя правую лапу и, с шипением, показал вороне когти.
С обиженным криком "Клим дурной! Дурной!" Марьяша рванула с места.
Дружный лай, доносившийся со стадиона стал затихать. Собачья стая должна была скоро вернуться. После того, как Рыжик пообещал показать на днях, что такое телевизор, Чуня, быстро перебирая тонкими лапками, затрусила в обратном направлении.
"Пока идут, я подбегу первая к кошачьим мискам и сделаю самый голодный вид, а может даже и больной, – решила она. – Тогда мне обязательно что-нибудь хорошее перепадет. Женщины из третьего подъезда, которые нас кормят, очень добрые".
Единственный маленький котёнок в подвале, Чуня могла рассчитывать на большую заботу о себе, как людей, так и своих бродячих кошачьих родственников – дядек и тёток. А то что стали бы говорить домашние собаки и кошки из соседних пятиэтажек? Если Ромулу, огромному угрюмому серому псу, было наплевать на чужое мнение, то дамы: и его подруга Пицунда, и Чунины тётки дорожили мнением питомцев с "положением".
В подвале "хрущёвки" маленькая чёрная кошечка оказалась около месяца назад. Она помнила те дни, когда расталкивая других котят, хватала губами полную вкуснейшего молока грудь и жадно пила, набираясь сил для подслеповатой младенческой возни. Но однажды, замерев, она заглянула в эти жёлто-зелёные, ласково смотрящие на нее глаза… С тех пор этот взгляд и этот запах, вкус молока, этот заботливый мягкий язык,
Чунька не знала, почему ее оторвали от материнской груди и оставили одну. Тётки поговаривали, что мать, после смерти человека-хозяина забрали в какой-то питомник, а братьев и сестер скорей всего распродали. "Только одну тебя почему-то на помойку выкинули, – ехидничала вертлявая, черепаховая кошка по кличке Кегля, – наверное ты бракованная".
Быть купленным котёнком, в подвальной среде, считалось отличным началом карьеры. Конечно всякое может быть потом, но когда за тебя платят, хоть кормить будут. Почему за Чуньку никто не дал всемогущих "хрустящих бумажек", которые люди носят за пазухой или в сумках, никто объяснить не мог. Лапки, хвостик, ушки, звонкий голосок, все вроде было на месте. Только старый, одноухий и полосатый кот как-то предположил: "Наверное, потому что ты чёрная".
Раньше Чуня уже замечала, как меняется отношение людей, когда она попадается кому-нибудь на пути. Один парень, ехавший на велосипеде, ругаясь, бросил в неё камень (Слава Великому Кошко, что не попал!). А какая-то пьяная баба начала плеваться и креститься. " И это что, всё из-за моей чёрной, шёлковой шубки? Не может быть!– расстраивалась она. – Ведь моя мама самая умная и добрая. Она не могла родить какого-то нелюбимого всеми уродца!"
После этих печальных случаев Чуня стала осторожней и внимательно смотрела, что собирается сделать человек, находящийся неподалёку. А ещё она себе пообещала, что сделает всё возможное, чтобы разузнать, где может находиться мама. "Я найду её!" – твёрдо решила кошечка.
Следующим днём, когда занятия в школе окончательно закончились, потому что детей распустили на летние каникулы, Чуня отправилась к Рыжику, жившему при школьной столовой и имевшему в лице старой толстой поварихи могущественного покровителя. В столовой чистили огромные кастрюли из-под борща и каши, и ставили их на полки вплоть до начала учебного года. Главная повариха чистила яблоко и смотрела в какой-то стеклянный ящик, где мелькали какие-то говорящие картинки.
– Вот это и есть телевизор! – многозначительно произнёс Рыжик. – Видишь, как на людей действует? Как змея на воробья…
– Раз так действует, – сказала Чуня, – давай утащим что-нибудь у этой зачарованной из-под носа, вкусненькое.
Рыжик недоверчиво посмотрел сначала на гостью, а потом на повариху. Но, постепенно, его взгляд становился задумчиво маслянистым, и он махнул лапой:
– Давай попробуем, но только, чур, ты сама, а то мне нельзя. Я вроде как на службе нахожусь. Но я покажу…
– А что за служба? – не поняла Чуня.
– Мыши и крысы. Но только ты не думай, я такую гадость не ем. Жить при столовой и пробавляться дичью – не комильфо.
Они потихоньку отправились в соседнее помещение, в котором находились огромные гудящие белые ящики.
– Смотри, – показал Рыжик, – это холодильники, в них много всякого интересного, но много бывает и всякой дряни, вроде капусты, морковки и лука. А вот в этом маленьком – колбаса и сметана…