Чужестранцы
Шрифт:
Но прошло три года.
– - и Промотовы снова забили крыльями, чтобы вылететь из Лаишева, и на этот раз попытка их увенчалась успехом: им разрешили переселиться в губернский город N. "для совместной с родственниками жизни", т. е. с тем самым Захаром Петровичем Рябчиковым, который изображал в живых картинах Бисмарка и который имел с Промотовыми столько же общего, сколько и с самим подлинным Бисмарком. Это счастье усугубилось еще одним неожиданным событием в их жизни: в Одессе умер один неизвестный им господин, оказавшийся дядей Владимира Николаевича, и оставил племяннику на память десять тысяч наследства...
– -
– - Три тысячи мы отложим... Может, у нас еще родится ребенок, -- улыбаясь тихой улыбкою, прошептала Зинаида Петровна, покраснела и потупилась...
– - А остальные, -- продолжала она, -- употребим на какое-нибудь хорошее дело... Ах, если бы опять -- в Питер! Тогда ты бы мог сделаться редактором какого-нибудь журнала, а я... я хоть секретарем!
– - весело мечтала она, укладывая вещи к скорому выезду из Лаишева.
XV.
Захар Петрович Рябчиков, исполнив в живых картинах Бисмарка, снова почил на лаврах... Облачившись в бухарский халат, он ходил в туфлях по комнатам, растрепанный, с пухом на голове, с заспанными, заплывшими глазами, не зная, чем бы ему заняться. Шлепанье его худых, стоптанных туфель, отскакивающих от пяток, уныло разносилось по комнатам и, долетая до слуха всегда занятой хлопотливой Глафиры Ивановны, раздражало эту сырую полную женщину. Столкнувшись в дверях с женою, Захар Петрович сделал виноватый книксен и посторонился.
Жена рассердилась и произнесла свое обычное изречение:
– - Нет ничего несноснее, когда мужчина ваших лет целый день болтается без дела. Видеть не могу!..
– - Не смотрите, сделайте такое одолжение.
– - Противно, Захар Петрович.
– - Я, кажется, Глафира Ивановна, вам не мешаю? Ну, и оставьте меня в покое!
Когда Глафира Ивановна скрылась, Захар Петрович заложил опять обе руки за спину и, насвистывая "Ивушку", в такт песне зашлепал туфлями, двинувшись по направлению к детской. Здесь, на желтом крашеном полу, ползали двое ребят, Коля и Толя; они играли в свинки и хрюкали, толкая друг друга головками; третья, девочка Мимочка, стояла тут же, закусив пальчик, и с живым любопытством следила за братьями.
Захар Петрович встал и тоже стал наблюдать за игрой.
– - Толя! Анатолий!
– - Что, папочка?
– - А ты сделай из пояса хвостик! У свиней, милый, всегда бывает хвостик... да! Крючком! Поди сюда.
Коля и Толя вскочили на ноги, и Захар Петрович устроил Толе хвостик.
– - И мне, папочка! и мне!..
– - И мне!
– - пискнула девочка, подпрыгнув от восторга на своих тонких ножках.
Но в это время появилась, как deus ex machina, сердитая Глафира Ивановна, и опять-- наставление.
– - Будет вам, Захар Петрович, пустяками-то заниматься! Как не стыдно? Удивительно!
Последнее слово было сильно растянуто и подчеркнуто, и это слово сконфузило Захара Петровича. "У-ди-ви-тельно!" -- еще раз повторила в другой комнате Глафира Ивановна, и было слышно, как она энергично плюнула
– - В углу стоит плевательница, а они изволят харкать чуть не на ковер... Это -- жена потомственного дворянина! Вот это, действительно, удивительно!..
Захар Петрович с сердцем затер подошвою туфли плевок на полу. Раза два Захар Петрович прошелся по гостиной, поправил абажур на лампе, стоявшей на преддиванном столе, и обратил внимание на горничную Палашу, протиравшую тряпкой запотевшие стекла окон. Хищно посмотрел он на голые полные руки Палаши и стал снова прохаживаться взад и вперед, с каждым рейсом приближаясь к горничной. Наконец Захар Петрович был уже так близко, что мог потыкать пальцем в упругую мякоть Палашиной руки.
– - Оставьте, барин! Я барыне скажу, -- сердито прошептала Палаша, не отрываясь от работы.
– - Какие однако у тебя мускулы! Редкость!
– - серьезно, с оттенком некоторой научной объективности, произнес Захар Петрович, отступая на приличную дистанцию.
– - Что вы пристаете?
– - Тра-ра-бум-бум!..
– - запел Захар Петрович, стараясь заглушить ропот Палаши своим голосом, и тихо направился в зал. Здесь он остановился посреди комнаты и стал размышлять о том, не лучше ли будет картину "Майское утро" повесить на то место, где висит "Девушка с цветком", а "Девушку" повесить на место "Утра"? Постояв в раздумье минут пять, Захар Петрович пошел в кухню, разбил там банку со сметаной и принес молоток. Подставив к "Девушке" стул, он залез на него и начал приводить в исполнение взбредший ему в голову план. Стук молотка, сопровождаемый звоном стеклянного шкафа с безделушками, встревожил Глафиру Ивановну, и она не замедлила прибыть впопыхах на место происшествия.
– - Час от часу не легче! Что еще придумали? Зачем?
Захар Петрович повернул от стены свою покрасневшую от напряжения физиономию и, увидя жену, несколько смутился.
– - Я думаю, душечка, повесить "Девушку" вот там, а здесь "Майское утро"...
– - Это зачем понадобилось вам?
– - Очень естественно: "Девушка" смотрит сюда, свет падает отсюда...
– - начал Захар Петрович, жестикулируя молотком.
– - Ну хорошо, делайте!.. Только ради Бога займитесь чем-нибудь...
Глафира Ивановна ушла, и Захар Петрович, посвистывая, принялся за работу.
Захар Петрович принадлежал к той породе мужей, которые, как паразиты, состоят при женах. Присосался такой паразит к Глафире Ивановне и висел, не столько вредил здоровью, сколько беспокоил, раздражал эту по природе спокойную и невозмутимую женщину. По происхождению своему Захар Петрович был одним из потомков некогда богатой и известной фамилии дворян Рябчиковых, но кроме герба своей фамилии -- щит, зеленое поле и на нем меч -- решительно, ничего не имел. Покойные родители доели последние крохи и рассовали своих детей в разные учебные заведения на казенный счет. Захарушка попал в корпус. Пощеголяв года три-четыре подпоручиком в N., Захар Петрович влюбился, в Глафиру Ивановну и, выйдя в отставку с чином поручика, женился. Женился он, по собственному его выражению, удачно, ибо за Глафирой Ивановной числился порядочный домик с флигелем.