Чужими руками
Шрифт:
Служба закончилась, и гомонящая толпа туристов под предводительством грозного гида-сикха в зеленом тюрбане отправилась на вертолетную площадку. Гальперина все еще не было, и Рассольников, прислонившись к стене храма, снова обратился к дневнику Шеффера.
«… минувшей ночью в Синем ущелье вспыхнула кровопролитная война, и возле самой гомпы осталась гора трупов. Из уст в уста передавались жуткие подробности бойни… Оживший мертвец, заряженный недоброй силой, в настоящий момент продвигался по направлению к дзонгу. Добравшись до мира живых людей, он мог принести неисчислимые беды.
Суеверные
– Поистине наступают новые времена, – пророчествовали монахи. – Близится конец эры страшных иллюзий. Проникнемся же мужеством перенести последние испытания. И тогда нам будет дано услышать гром рухнувшей горы, на которую выйдет Возлюбленный король с бутоном лотоса.
– А что же будет с Дьяволом, который идет к нам, учитель? – спрашивали мальчики, живущие в монастыре. – Он разрушит дома и предаст нас всех мучительной смерти. Как уберечься? Куда бежать?
– Оставайтесь на месте, – успокаивал лама, обучавший их несравненному искусству письма. – Бесстрашие духа – величайшая из заслуг. Смерть – не конец, а только новое начало. Путнику, избравшему благую цель, она дарует высокое рождение в облике счастливого принца, а самым достойным – в рубище аскета, далеко продвинувшегося на дороге спасения.
– Так-так, что ни слово, то жемчужина, – подталкивали к ламе маленьких послушников их отцы и матери. – Но неужели нет никакого средства защититься от мертвеца, одержимого адской машиной?»
Оборвав воспроизведение, археолог перевел вживленный в черепушку микрочип в режим ожидания. На Старой Земле считалось правилом хорошего тона носить в себе такого подсказчика. И по совету профессора Биттнера, скрепя сердце, Рассольников подчинился дурацкой моде, ведь он не хотел лишиться клиентуры.
Место вживления время от времени чесалось, как будто в голове завелась парша. Колобок сказал, что это нервная реакция отторжения и надо перетерпеть. Терпеть же Платон с детства страсть как не любил.
«Век сменяется веком, а в мире ничто не меняется, – придя в философское расположение духа, размышлял он. – Вокруг свирепствует изменка, в любой момент ты можешь превратиться в уродца или чудовище. Но еще не известно, что хуже: болезнь или ее лекарство. Гораздо проще выжечь заразу вместе с городом и даже планетой, чем возиться с каждым больным, рискуя заразиться самому… А завтра, глядишь, на Землю обрушится новая напасть. Человек по-прежнему беспомощен перед всевластием и злой волей высших сил».
Наконец в конце узкой улочки возник вечно спешащий и постоянно опаздывающий Гальперин. Он семенил короткими ножками, на бегу утирая с бледного лба пот. Затормозил в трех шагах, вытянулся как капрал перед генералом и затараторил радостно:
– Все в порядке, господин Платон. Настоятель Данон Фрутис очень добр к нам. Мы остановимся в дзонге. Можно идти.
– Молодец, – потрепал его по плечу Рассольников. – С меня причитается.
– Не забудьте это при расчете, господин, – низко поклонился шерп.
Главу экспедиции в монастыре
В ожидании парадной трапезы гость спасал свою замерзающую душу горячим чаем. На закуску послушники принесли земелах и соленый арахис. Печенье и орехи красиво разложили на расписных тарелках из тончайшей китайской пластмассы, которые были наштампованы еще при жизни блистательного реформатора Дэн Сяо-пина. Во времена герра Шеффера угощение было побогаче: полагалось еще подать целебный лук, сорванный на горных склонах, и какой-нибудь редкостный деликатес, чтобы не столько накормить, сколько удивить гостя. Увы, верховный лама не читал дневников оберштурмфюрера.
Платон ворочался на раскладушке, которая грозила развалиться под ним в любую минуту. Она издавала почти человеческие звуки, скрипя и хрустя так громко, что юный послушник дважды просовывал голову в дверь, уверенный: его зовет гость, не желающий угомониться и передохнуть.
Обед состоялся в монастырской трапезной. Там был собачий холод. Каменные, побеленные малярным катком стены были покрыты изморозью. Еще на пороге Рассольников понял, что угодил в ловушку. Конкуренты решили избавиться от него, превратив в ледышку. Правда, на полу стояли бронзовые грелки, полные раскаленных углей. Посыпанная на угли хвоя можжевельника придавала дымку непривычный аромат.
Из глубокой ниши на археолога смотрел «золотой» Будда. Словно в честь гостя голограмма была наряжена в пестрые парчовые одежды. У его ног ламы поставили палочки, которые курились томительно-пряным дымом. Свет горящих лампад отражался в жертвенных чашках с водой. Монах цветочными лепестками выложил на скатерти узорную кайму – непременный атрибут праздничного застолья.
У настоятеля древнего монастыря было старинное имя – Данон Фрутис. Платон боялся, что попал в гости к фанатичному аскету; однако ничуть не бывало. Настоятель принял известного археолога по высшему разряду. К столу подали тушеный рис, приправленный шафраном и кардамоном, отварной картофель с маринованными овощами, едва проклюнувшиеся ростки гороха, простоквашу и натуральные куриные яйца.
Трапеза началась. Выказывая свое расположение, верховный лама собственными руками разбил скорлупу и выпустил белки и желтки несостоявшихся кур в чашку с мучной болтушкой. Платону оказывали высокую честь, и нельзя было обидеть радушного хозяина. Несчастный археолог с трудом сохранял благостное выражение лица, когда через край пил эту бурду. Видит бог, он дорого бы дал, чтобы традиции соблюдались менее тщательно.
Данон Фрутис не забыл выставить на стол драгоценную бамбуковую бутылочку с особенной водкой, которую годами настаивают на гадких черных змейках. Божественный напиток способен в мгновение ока взбодрить сонного и успокоить разгоряченного. Послушник также принес два медных конуса, украшенных серебряной чеканкой – сосуды, чей вид не изменили десятки ушедших веков.