Чья-то любимая
Шрифт:
Я испытывала чувство вины за то, что не увезла Джексона от прекрасных снегов. Но никакой вины перед Джо я не чувствовала. Я полагала, что он не бросился
Тем не менее, я сразу же убрала с колен Джо журнал с девицами. Потом я позвонила в полицию. Пока полицейские стояли в комнате и разглядывали цветочные горшки Джо, я начала плакать. Наверное, я заплакала, чтобы не рассмеяться при виде этих полицейских. Они были такие большие, такие нескладные, такие добродушные и тупые. Не надо было в столь деликатной ситуации, как кончина Джо Перси, присылать именно этих ребят. Они не выпускали из рук своих касок, не сводили с меня глаз и переминались с ноги на ногу.
– Чем он занимался? – спросил один из них.
– Писал для кино, – сказала
И тут один из полицейских – офицер Гаррисон, – подошел к кушетке, на которой тихо плакала я. Он сел со мною рядом и покраснел, еще не успев заговорить. Он был такой огромный, что я испугалась, как бы кушетка не провалилась под его весом. Но она выдержала.
– Извините, мадам. А как с покойным были связаны вы? – запинаясь спросил он.
Этот вопрос обязательно заставил бы нас с Джо расхохотаться. Как мы хохотали с ним в то утро в Остине. Наверное, урок, который мы получили тогда, состоял именно в том, что мы научились смеяться над всем важным, но не имеющим смысла, а это и есть почти самое главное в жизни. Судя по широкому, торжественно-взволнованному лицу офицера Гаррисона, он такого урока из жизни еще не извлек.
– Не знаю, сэр, – сказала я. – Я не знаю. Этого я так и не поняла.