Цицерон

Грималь Пьер

История сохранила имена риторов, которых он посетил. То были Дпонисий из Магнесии, Эсхил из Книда, Ксенокл из Адрамита. Каждый из них занимал высокое положение в своем городе, но мы тем не менее знаем о них очень мало и должны опираться на разрозненное свидетельства самого Цицерона. Все эти риторы занимались красноречием, которое принято называть «азианийским». Стиль этот определен в «Бруте». Существует, говорит Цицерон, две разновидности азианийского стиля. В одних случаях для него характерны краткие стремительные фразы, в которых изящество выражения и гармония звуков важнее смысла. В других — главное требование азианизма состоит в том, чтобы слова неслись бурным потоком, но при сохранении изящества и даже некоторой утонченности в их выборе. Гортензий, по словам Цитрона, в молодости умел сочетать эти два регистра азианийского красноречия, чем вызывал восхищение молодежи и иронию или даже раздражение людей более зрелых. В целом Цицерон находит эту манеру речи чрезмерно легкомысленной и мало подходящей для оратора в расцвете лет, выступающего в серьезных процессах: можно предположить, что она, на его взгляд, к тому же плохо сочеталась с серьезной важностью, столь обязательной для римлянина.

Вот так, сопоставляя сухость аттического красноречия с азианийской пышностью, подводя итоги занятиям в Афинах, которые отточили и

углубили его мысль, но носили уж очень односторонний, чисто философский характер, Цицерон добрался до последнего пункта своего путешествия — острова Родоса. Жители острова составляли гражданскую общину, которая никогда не знала царской власти и сумела выстоять во время осады города Деметрием Полиоркетом. Родосцы издавна поддерживали с Римом налаженные дипломатические отношения и то спокойно подчинялись политике сената, то позволяли себе пофрондерствовать. Мы уже знакомы с двумя посланцами родосцев — Посидонием и Аполлонием Молоном, которые были отправлены в Рим, в первый раз — дабы развеять подозрения, вызванные слухами о якобы готовившемся сотрудничестве жителей острова с Митридатом, во второй раз — чтобы принять награду за помощь, оказанную ими римлянам во время войны с тем же Мптридатом. В начале 77 года Цицерон прибыл на Родос снова послушать Молона и, по его словам, присутствовал при выступлениях маститого оратора на вполне реальных судебных процессах, читал ого сочинения, посещал уроки, прислушивался к его критическим замечаниям. Читал, слушал и говорил Цицерон по-гречески, поскольку латинского языка Молок не знал.

У Плутарха сохранился рассказ о первом занятии, на котором Цицерон выступил перед Молоном с речью по-гречески. Наставник выслушал молодого человека молча. Когда тот кончил и все присутствующие, продолжает Плутарх, разразились рукоплесканиями, Молон долго еще хранил молчание и наконец сказал: «Тебя, Цицерон, я хвалю и твоим искусством восхищаюсь, но больно мне за Грецию, когда вижу, как единственные наши преимущества и последняя гордость — образованность и красноречие — по твоей вине тоже уходят к римлянам». Может быть, в этих словах родосца, друга Рима, и содержалась некоторая доля преувеличения и лести, но не подлежит сомнению, что уже в это время поразительный талант Цицерона обнаружился полностью. Сам он считал, правда, что еще далек от совершенства, и был благодарен Молону за замечания, предупреждавшие недостатки. Молон сумел удержать красноречие юного римлянина в пределах хорошего вкуса и избавил его от склонности ко всякого рода излишествам. Это оказало к тому же благотворное влияние на здоровье Цицерона, который, как признает он сам, перестал отныне слишком напрягать голос и избавился от привычки к чрезмерной жестикуляции. В Рим Цицерон вернулся, излечившись от молодости.

В те же месяцы на Родосе находился Посидоний, и Цицерон еще раз присоединился к толпе его слушателей. Эта вторая встреча породила множество научных гипотез, связанных с содержанием так называемого «сна Сципиона» в диалоге «О государстве». Ныне, однако, большинство исследователей от них отказалось, и мало кто верит, будто образ Сципиона в этом диалоге внушен Посидонием, будто именно он сформировал основные стоические воззрения Цицерона и посвятил его в тайные учения о жизни в Аиде и о посмертном бытии душ. Для столь глубокого воздействия, впрочем, просто не могло хватить времени, поскольку встречи Посидония с Цицероном продолжались всего несколько недель; да и, кроме того, у Цицерона существовало множество других возможностей познакомиться с основными течениями современной ему философии. Пребывание в Афинах и шесть месяцев, проведенные с Антиохом Аскалонским, бесспорно дали ему много больше. Другое дело, что разговоры с Посидонием утвердили оратора в его взглядах на философию Платона, избавив его от рационалистического оптимизма правоверных стоиков, поскольку сегодня можно считать установленным, что в своем учении о душе Посидоний выдвигал на первый план роль иррациональных ее элементов. Подобные мысли имели для юного римлянина весьма существенное значение. Он понимал все яснее и яснее, что невозможно убедить никого и ни в чем с помощью одних лишь логических доказательств, что людей связует не только разум, но также самые разнообразные чувства и ощущения. Воззрение это складывалось у него издавна на основе поэтического творчества и, пусть кратковременного, опыта ораторских выступлений на форуме. Постоянная работа Цицерона над собой обнаруживала, высвобождала самые разные его задатки и склонности. В ближайшие годы им предстояло развернуться во всей полноте.

Глава V

ПЕРВЫЕ ПОЧЕСТИ. СИЦИЛИЯ

На основе сведений, содержащихся в сочинениях Цицерона, можно примерно установить дату его приезда из Азии. Между возвращением в столицу и квестурой, сообщает он, протек год. Поскольку нам известно, что Цицерон приступил к исполнению обязанностей квестора 5 декабря 76 года и что выборы обычно происходили в начале предшествующего лета, можно заключить, что он вернулся в Рим в конце весны 77 года. Пребывание в Греции, следовательно, длилось два полных года. Отречение Суллы от власти, а затем, несколько месяцев спустя, его смерть не принесли государству спокойствия, и возвращения к жизненному укладу, основанному на законности и праве, явно не произошло. Один из консулов 78 года, Марк Эмилий Лепид, который на первых порах, казалось, встал на сторону знати и сулланского режима, неожиданно предпринял попытку добиться личной власти. Он выступил на защиту жертв сулланского террора и наново разжег гражданские неурядицы, которые и без того бушевали в республике уже почти двадцать лет и давали о себе знать даже во время диктатуры Суллы. Лепид столкнулся, однако, с сопротивлением другого консула, Квинта Лутация Катула, сохранившего верность сенатской партии. Распря вскоре переросла в вооруженную схватку.

Сенат объявил Лепида врагом государства и направил против новоявленного марианца Помпея с ветеранами, готовыми следовать за своим молодым вождем куда угодно. Лепид укрепился в Этрурии, сумел привлечь на свою сторону местное население, ненавидевшее ветеранов Суллы, которые недавно получили земли в этих краях. Помпей двинулся в Цизальпинскую Галлию, стремясь зайти Лепиду в тыл. С противоположной стороны на Этрурию шли войска из Рима под командованием Лутация Катула. Лепид оказался принужденным бороться на два фронта, быстро понял бессмысленность сопротивления и в поисках спасения попытался добраться морем до Сардинии. Власть его таяла на глазах, от горя и отчаяния он заболел и умер в конце лета 77 года. Эпилог этой драмы, таким образом, разворачивался на глазах Цицерона. Самым поучительным в ней было то, что для подавления движения Лепида Помпей получил чрезвычайные полномочия. Складывалось отчетливое

впечатление, что следовавшие один за другим политические кризисы принимали все более революционный характер, и подавить борьбу честолюбий обычные магистраты оказывались уже не в состоянии.

Восстание Лепида привело к новым опустошениям в Италии, и в какой-то момент казалось, что и Рим будет снова захвачен силой оружия. Разгром Лепида избавил граждан от этого страха. Однако мир в государстве никак не водворялся. Борьба между марианцами и сулланскими магистратами продолжалась в Испании, где как раз в то же лето 77 года достигло высшего расцвета своеобразное римское царство, созданное Серторием, всадником, происходившим из городка Нурсии в италийской области Умбрии. В 83 году марианцы назначили его наместником Ближней Испании, откуда проконсул-сулланец его изгнал. К весне 81 года Серторий добрался до Тингитанской Мавритании в районе современного Танжера и основал там собственное небольшое царство. Уже в следующем году, однако, Серторий вернулся в Испанию, высадился в Бело (неподалеку от современного Альхесираса) и мало-помалу распространил свою власть на большую часть полуострова. Цецилий Метелл Пий, посланный против него сенатом в 79 году, не смог с ним справиться и двумя годами позже. После того, как удалось подавить восстание Лепида, сенат направил против Сертория все того же Помпея. Даже не заезжая в Рим, Помпей тотчас двинулся за Пиренеи и начал беспощадную войну на истребление, которая закончилась лишь со смертью Сертория, убитого одним из приближенных в начале 72 года. Еще год понадобился Помпею на замирение испанских провинций, и в 71 году он наконец после шестилетнего отсутствия появился в Риме. Именно в это время Цицерон начинал свою политическую карьеру. Цель, которую он перед собой ставил, была ясна: отстаивать законы, хранить государственные установления, призванные как в мирное, так и в военное время обеспечивать спокойствие Риму и его союзникам.

Характеризуя в «Бруте» свою деятельность в 77— 76 годах, Цицерон упоминает, что выступал в ту пору в процессах, «ставших знаменитыми». К сожалению, он их не называет, и историки испытывают немалые затруднения, стараясь определить более точно, что это за процессы. Не исключено, что речь «В защиту актера Росция», значительные фрагменты которой сохранились до наших дней, была произнесена на одном из процессов этой поры, но такая ее датировка признается далеко не всеми биографами Цицерона; она тем не менее весьма вероятна, как на то указывают некоторые детали, уже привлекавшие внимание историков. Примечательна, например, фраза, где Цицерон говорит о своей adulescentia и противопоставляет собственную молодость солидному возрасту двух других лиц, тут же названных им по имени. Мы уже говорили, что немного раньше он называл себя adulescentulus и что подобное слово неприложимо к человеку, занимавшему уже хотя бы одну магистратуру. Есть и еще одна подробность, реже вызывавшая интерес, хотя она приводит к сходным заключениям: в тяжбе речь идет о земельном владении, которое в момент передачи его Росцию было обесценено, но затем за три года восстановилось в прежней стоимости и даже превзошло ее. Если стоимость владения так упала, утверждает Цицерон, то лишь потому, что в окрестностях происходили сильные волнения. Владение находилось в Этрурии, и под «волнениями», следовательно, подразумевается мятеж Лепида 78 года; если волнения улеглись тремя годами позже, значит, речь была произнесена в 76 году — именно к этому году Цицерон и относит свои выступления в процессах, «ставших знаменитыми».

Смысл процесса состоял в следующем. У некоего Гая Фанния Хэреа был раб по имени Панург, который отличался актерскими способностями; хозяин отвел его к Росцию, чтобы тот наставил раба в своем искусстве. Панург стал актером — известным и хорошо оплачиваемым. Тогда Фанний и Росций решили нажиться на таланте Панурга и делить между собой прибыль от его выступлений. Однако при обстоятельствах, не совсем ясных, но скорее всего случайных, Панург был убит каким-то Флавием, жителем города Тарквиниев. Оба компаньона предъявили ему иск, требуя возмещения ущерба, причиненного им смертью Панурга. По-видимому, в итоге Фанний должен был получить сто тысяч сестерциев, а Росций — земельное владение, о котором мы упоминали выше. Насколько можно судить, непосредственное содержание процесса было связано с иском Фанния, считавшего, что Росций должен выплатить ему дополнительно еще и ту часть стоимости земли, которая превышала сто тысяч сестерциев. Сколько-нибудь определенно, однако, о процессе судить трудно — уж слишком много в сохранившемся тексте лакун.

Независимо от конкретного содержания тяжбы сама личность Росция, выступавшего как ответчик, делала процесс «знаменитым». Как уже говорилось, Цицерон познакомился с Росцием еще до отъезда в Азию; вполне естественно поэтому, что после возвращения молодого человека в Рим великий актер обратился к нему с просьбой защищать его интересы в тяжбе с Фаннием.

Вернувшись с Востока и готовясь к борьбе за квестуру, Цицерон скрепил свой союз с римской знатью, женившись на Теренции. Есть основания думать, что в это время он сближается и со вторым сословием — всадниками. Так, во всяком случае, можно заключить из одной фразы в речи против Верреса, произнесенной в 70 году, где он упоминает о своей близости со многими откупщиками и о судебных процессах, в которых выступал их адвокатом. Связи эти, заявляет Цицерон, «длительны». Значит, процессы, в которых он защищал интересы людей этого сословия, относились к 70-м годам, а по крайней мере некоторые из них — и ко времени, предшествовавшему квестуре, то есть к 77—76 годам. На этом основании принято заключать, что в 70-е годы Цицерон много выступал как судебный защитник в гражданских процессах, что в этот период он начинает зарабатывать большие деньги, а главное, создает себе опору в самых различных социальных слоях. Он предстает перед нами, однако, не как человек той или иной партии, не как очередная фигура в их политической игре; гораздо точнее будет сказать, что он объединял интересы трех социальных групп — богачей, людей, примыкавших к консервативной традиции и муниципальной знати. Подобным положением он был обязан своему таланту, происхождению, услугам, оказанным людям разных общественных слоев, а отныне и семейным связям. Цицерон полностью отдавал себе в этом отчет. В речи против Пизона, например, сравнивая себя со своим противником, аристократом, сделавшим карьеру лишь благодаря происхождению, он говорил: «Все мои магистратуры мне дал народ Рима — не за семью и не за предков, не за роскошный образ жизни или родовитость, о которой все знают, но которая в делах никак не проявляется, а лишь за то, каков я есть, и за заслуги, которые у всех на виду». В этих словах сквозит известное тщеславие, но заключена в них чистая правда: Цицерон был избран «среди первых» в квесторы на компциях 76 года именно как личность, как таковой; при этом сыграло свою роль не только положение, которого он до бился на форуме, а и популярность его среди граждан самых разных слоев, равно видевших в нем своего человека.