Цицерон
Шрифт:
Безжалостный и свирепый, Цицерон требует смерти Антония, так же как некогда жаждал смерти Катилины. Сравнительно с теми днями, когда он произносил речь «В защиту Марцелла» и осыпал похвалами Цезаря за его милосердие, какая перемена, не правда ли? Что же, Цицерон отстаивал разные принципы в зависимости от того, принадлежал ли к числу побежденных или победителей? Был труслив после поражения и жесток после победы? Тобыло бы поспешное, несправедливое и, главное, очень внешнее умозаключение.
Выше мы пытались показать, что милосердие Цезаря, которое Цицерон восхвалял в речи, к нему обращенной, вытекало из самых глубин римского народного сознания, соответствовало политическим условиям момента и тому царственному облику, который диктатор стремился себе придать. Но в апреле 43 года римское государство находилось совсем в другом положении. Гибель Цезаря вовсе не означала восстановления порядков, существовавших до гражданской войны. Казалось, сама кровь тирана источает тиранию. Надо было вырвать корни зла — так, выкорчевав дерево, приходится все дальше и дальше зарываться в недра земли, чтобы вырвать оставшиеся корешки, из которых вновь может вырасти дерево. Если по лени или по слабости не уничтожить корешки, новые гражданские войны неизбежны. Во времена Цезаря такая политика была не нужна, никто не собирался лишать государство людей, которые последовали за Помпеем, это привело бы к гибели всего римского племени. Теперь же, весной 43 года, опасность тирании
Мысль о необходимости соразмерять милосердие с ответственностью перед государством, так что милосердию как таковому не остается места, имела два источника — стоическую философию и политическое положение в Риме. Стоики, как известно, рассматривали милосердие как слабость — оно предполагает отказ от первоначально принятого решения и таким образом приводит человека в противоречие с самим собой. Цицерон отказывается следовать за Брутом и вообще за скептической линией Академии и предпочитает наставления Панеция и стоицизма в целом. Письмо Бруту отчетливо выявляет эволюцию Цицерона к стоицизму, начальную ее фазу мы обнаруживаем уже в «Парадоксах». Причина ясна: чем значительнее роль, которую играет Цицерон в руководстве государством, тем больше убеждается он в необходимости быть суровым. В нем словно бы просыпается дух Катона. Мы не найдем у Цицерона прямых ссылок на героя Утики, но влияние его принципов представляется очевидным.
Но есть, однако, существенное различие между Катоном и Цицероном. Катон в любой ситуации требовал скрупулезного исполнения законов; Цицерон, столкнувшись с Антонием и с теми, кто представлялся ему сообщниками Антония в его преступлениях, решил уничтожить этих людей любой ценой, не заботясь о законности. Значит, Цицерон действует как Клодий, который тоже любой ценой добивался изгнания врага. Но законы Клодия, на взгляд Цицерона, никогда не выражали интересы государства, они были и оставались «разбоем»; государство же, стоя на страже подлинных своих интересов, имеет право защищать себя любыми средствами. Ретроспективный взгляд на развитие событий 58 года в самом деле подтверждал такую оценку: Клодий провел свой закон только благодаря личной заинтересованности Цезаря; и все же он не добился бы успеха, если бы консулам не были обещаны выгодные провинции; Клодий привел своих головорезов на форум и на Марсово поле, над трибутными комициями нависла угроза мятежа черни, и только поэтому они утвердили предложенный им текст закона. То было извращение законности, и Цицерон не без оснований считал ответственными за него нескольких человек; Цезарь, который не уважал требования авгуров, вынудил своего коллегу отказаться от участия в государственных делах, превратил консулат в прикрытие диктатуры. Тем самым Цезарь поставил себя вне закона, за что и поплатился в Мартовские иды. Да и вообще Цезарь в борьбе с Помпеем шел против законов республики и разрушал ее. Добиваясь возвращения Цицерона из изгнания, Помпей действовал в строгом соответствии с законами; проведенный Клодием плебисцит был направлен лично против одного человека и потому недопустим с правовой точки зрения; этому нелегальному плебисциту Помпей противопоставил центуриатный закон, опираясь на который и призвал к голосованию граждан муниципиев; но своему числу, по влиянию в государстве они были несравнимы с мятежной чернью коллегий, которую согнал на голосование Клодий. Б последний год жизни, вспоминая все эти события, Цицерон мог сказать себе: несмотря ни на что, он поступил правильно, последовав за Помпеем; Фарсальский разгром, поражения в Африке и в Испании с точки зрения права ничего не доказывали, напротив, после каждой победы Цезарь все больше ставил себя вне правовой структуры государства. Старый консулярий, сумевший некогда спасти государство, не прибегая к гражданской войне, и еще раз доказать, что «тога сильнее оружия», был и теперь исполнен решимости не допустить повторения авантюры Цезаря. Он справится с Антонием, и тогда надо будет восстанавливать государство, изменить законы, чтобы правление, основанное на насилии, стало невозможным; короче, Цицерон лелеял все те же планы, которые надеялся провести в жизнь сразу после своего консульства. То была целая программа, цель ее — положить конец периоду упадка государства и гражданских войн. Еще в одной из Катилинарий Цицерон сказал: добившись владычества над миром, обезопасив себя от внешней угрозы, Рим, подчиняясь закону, общему для государств и отдельных людей, неизбежно впал бы в оцепенение бездеятельности; именно для того, чтобы спасти его от этой участи, Фортуна приняла облик Распри. В дальнейшем мысль о том, что кризис гражданской общины Рима порожден внутренними процессами, что «Рим распался под собственной тяжестью», другие высказывали неоднократно и в более отчетливой форме. Но Цицерон не видел здесь никакой фатальной обреченности; он считал, что Рим может быть исцелен от кризиса вполне конкретными средствами: надо уничтожить мятежных заговорщиков, а потом выработать и утвердить «добрые законы». А лучше тех законов, благодаря которым Рим стал властелином мира, в истории не было. Об этом Цицерон писал в трактате «О государстве». Он показал также, что мудрость и энергия законодателей способны изменить фатальный порядок исторических циклов; важнейший долг руководителей общины, делом доказавших свою проницательность и мудрость, — создавать законы, следить за их применением и строго обуздывать всякого, кто ради своих частных интересов попытается нарушить действие государственных установлений. Таков, как нам кажется, был в ту пору ход мыслей Цицерона, благодаря ему оратор оказался на вершине власти, его взгляды получили поддержку и сочувствие народа; лишенный единства деморализованный сенат покорно принимал решения, им предложенные. На плечи старого консулярия ложилась громадная ответственность: он отдавал себе в этом отчет и твердо верил, что лучший образец, которому надо следовать в сложившихся обстоятельствах, — его собственный консулат; ведь он сумел тогда почти без ущерба для государства избежать гражданской войны, восстановить законность и порядок. Вот как, по-видимому, объясняется настойчивость, с которой Цицерон постоянно говорит о своем консулате; но уже с античных времен в этом видят только доказательство его тщеславия. Конечно, тщеславие играло определенную роль в самооценке стареющего человека; он элегически вспоминает события двадцатилетней давности, время своего расцвета, но несправедливо и неумно представлять себе Цицерона, погруженного в пустые воспоминания, драпирующегося в претексту, которая давно уже стала всего лишь парадной одеждой.
В те дни не один Цицерон возвращался мыслью к 63 году. Оба консула погибли под Мутиной, и в Риме ходили упорные слухи, что Цицерон примет консульское достоинство во второй раз. Слухи дошли и до Брута, который стоял лагерем под Диррахием. 15 мая Брут поздравляет друга: «Я кончил было это письмо, как пришла весть об избрании тебя консулом. Что ж, мне уже видится
На самом деле консулы, призванные заменить Гирция и Пансу, еще не были избраны. Согласно Аппиану Октавиан, которому сенат ранее присвоил звание претора, высказал желание быть выбранным консулом с соблюдением всех формальностей. О своем желании он поведал и Цицерону, предложив взять его в коллеги. Молодой человек, если верить тому же Аппиану, держался весьма скромно, он ходатайствовал о присвоении консульского звания только затем, чтобы иметь возможность достойным образом проститься со своим войском и выполнить обещания, данные ветеранам. Что касается управления государством и ведения дел, он предоставит их Цицерону, человеку более мудрому и опытному. Был ли Октавиан искренен? Может быть, в какой-то степени. Однако, став консулярием в республике, вновь обретшей свободу, он после устранения Антония мог рассчитывать занять в сенате одно из первых мест, ведь он, разумеется, не отказался от своих честолюбивых замыслов. Антоний по-прежнему стоял во главе армии, ослабленной неожиданным поражением под Мутиной, но все еще достаточно грозной, а Лепид пока что не перешел на его сторону. Так что момент был выбран удачно: стать консулом, легализовать свое положение — первый шаг, затем Октавиан мог надеяться сделаться руководителем сената, и тут соперником его был только Цицерон.
Цицерон не отказался от предложения Октавиана. Как утверждает Аппиан, он сообщил в сенате о переговорах, которые ведут Поллион, Лепид и Планк; чтобы противостоять мятежным замыслам наместников западных провинций, сенату нужна поддержка единственного, если не считать Децима Брута, человека, на это способного, то есть юного Цезаря. Следовательно, надо избрать его консулом. Сенат не был полномочен избирать кого бы то ни было в консулы, но мог позволить Октавиану выставить свою кандидатуру, хоть он и не достиг официально необходимого возраста, и поддержать его на выборах. Центурии, бесспорно, не выступят против рекомендаций сенаторов. Однако, продолжал Цицерон, чтобы юный Цезарь не совершил какой-либо легкомысленный шаг, опасный для государства, хорошо бы поставить рядом с ним человека, умудренного годами и опытом, доверив ему как бы роль ментора. Сенаторы, по словам Аппиана, без труда поняли, кто имеется в виду, и посмеялись над непомерным честолюбием оратора. Сенаторы, позволим себе заметить, поступили не слишком умно; не одно лишь мелочное тщеславие двигало Цицероном, план его, как показало будущее, содержал в себе возможность разумного решения проблемы.
В сенате и в общественных кругах, к нему примыкавших, существовала целая партия, поставившая себе целью нарушить союз Октавиана и Цицерона. В нее входили прежде всего те, кого продолжали называть помпеянцами. Брут в письмах к Цицерону того периода не раз предостерегал: добиться уничтожения Антония — дело славное и полезное, но воздавать столько почестей Октавиану неосторожно и неразумно. В письме Децима Брута Цицерону из Эпоредии, датированном 24 мая, рассказан эпизод, ярко рисующий политическую обстановку. Брут пишет, что некий Сегулий Лабеоп (из других источников неизвестный) был недавно у юного Цезаря; речь зашла о Цицероне; Октавиан сказал, что ему не в чем упрекнуть старого консулярия, кроме фразы, которую приписывала ему молва: будто бы Цицерон, говоря об Октавиане, заметил, что следует «молодого человека хвалить, воздать ему множество почестей и вознести». Острота заключалась в двусмысленности последнего глагола, означающего и «вознести на вершину славы» и «вознести на небеса», то есть убить. Фраза, по всей вероятности, подлинная, Цицерон никогда не мог удержаться от подобного остроумия; во времена Цезаря он даже опасался, что, зная его слабость, люди припишут ему какое-нибудь острое словцо, задевающее Цезаря. Однако тогда он успокаивал себя мыслью о том, что Цезарь достаточно хорошо его знает и всегда сумеет отличить подлинные его слова от тех, что ему приписывают. Выше мы упоминали о сборнике острот Цицерона, некоторые из которых дошли до нас.
Так или иначе, Лабеон распространял слухи, будто солдаты злы на Цицерона, считают его ответственным за задержку в выплате денег, им обещанных. Лабеон, по-видимому, не сам это выдумал. Он выполнял поручение людей, заинтересованных в ссоре Цицерона с Октавианом; они-то и повторяли всюду злосчастную фразу Цицерона. Цицерон ни разу не опроверг слухи, не отказался от своих слов. Какой смысл он в них вкладывал? В каких обстоятельствах произнес? Было ли то всерьез высказанное признание циничного политика? Скорее всего нет. Естественнее представить себе, что Цицерон отвечал какому-нибудь помпеянцу, но одобрявшему похвал, которые вождь республиканской партии расточал преемнику тирана. Ответ вырвался необдуманно, оратор не учел резонанса, который он вызовет, и последствий, которые повлечет. В сущности, то, на что намекал Цицерон, устроило бы и цезарианцев и помпеянцез. О причинах, по которым это устраивало первых, мы уже говорили. Что до вторых, они по-прежнему видели в Цицероне зачинщика Мартовских ид, а потому союз с Октавианом представлялся им противоестественным. Чудом казалось уже и то, что союз этот вообще существовал, что па протяжении нескольких месяцев юный Цезарь вел по поручению сената войну против людей, которые должны были бы считаться его друзьями. Один только политический гений Цицерона мог совершить подобное чудо, но теперь в результате борьбы клик и закулисных маневров в сенате союз оказался под угрозой.
Когда встал вопрос об избрании новых консулов, против Цицерона выступили все. Можно, конечно, сказать, что это нетрудно было предвидеть, что Цицерон совершил политическую бестактность, пытаясь с помощью Октавиана спасти республику, или, точнее, покончить с Антонием и рассчитывая затем создать новый политический строй, в новой форме воспроизводящий старый. Между тем другого выхода не было. Цицерон делал ставку на молодого Октавиана в надежде, что он окажется «добрым гражданином». Но пропасть, разделявшая цезарианцев и помпеянцев, была слишком глубока, переустройство римского государства неизбежно, и Цицерон одной своей волей не мог остановить неудержимый ход событий. Установление монархии можно было отодвинуть во времени, его нельзя было избежать. Лепид перешел на сторону Антония 29 мая; восемью днями раньше он отправил Цицерону письмо, в котором уверял его в своей преданности. 30 мая он официально донес, что его солдаты отказываются сражаться против легионов Антония и вынуждают его вступить с Антонием в союз. Планк присутствовал при братании армий и описал то, что видел, в письме Цицерону от 6 июня из Куларона. Он просил подкреплений. С той же просьбой обратился к сенату Децим Брут. Еще несколько месяцев Планк и Поллион сохраняли верность республике. Они изменили в сентябре, когда Октавиан официально заключил союз с Антонием.
На протяжении лета шли переговоры между различными политическими группировками. Цицерон понимал, какое складывалось положение. Он обратился к Бруту, считая, что роль его в дальнейшем течении событий может стать решающей: Брут располагал войском на Востоке, а кроме того, мог в случае необходимости в любой момент вторгнуться в Италию. В середине июля Цицерон пишет Бруту о своих тревогах: внутренняя угроза нарастает, гибель Пансы серьезно ослабила силы, противостоящие» Антонию; юному Цезарю внушают, чтобы он решительно требовал присвоения себе консульского звания. Децим Брут не сумел воспользоваться плодами победы. Лепид колеблется, и у Антония есть время, чтобы перетянуть бывшего начальника Цезаревой конницы на свою сторону. Брут должен как можно скорей вмешаться в ход событий, и Кассию следует сделать то же: только они двое готовы до конца бороться за свободу, «сообразуясь более с собственным мужеством и величием души, чем с реальными обстоятельствами».
Мэр
Проза:
современная проза
рейтинг книги
