Цико

В деревне Пхелше, затерявшейся среди вздыбленных глыбистых скал, стоит на пригорке, в стороне от других, небольшой двухэтажный дом с маленьким двором. К дому сзади примыкает обширное полуразрушенное строение, над которым возвышается четырехугольная башня. Уцелевшие до сих пор бойницы грозно оскалились с высоты этой башня. Здесь, вероятно, было когда-то жилище какого-нибудь возвысившегося и разбогатевшего человека; ход времени, однако, наложил на этот замок свою неумолимую печать: большое здание обвалилось, башня в нескольких местах дала трещины и накренилась.

В

тот вечер, с которого начинается наш рассказ, в нижнем этаже маленького дома находились три женщины. Самой старшей из них, Шавтвале, было лет за восемьдесят. Она заметно согнулась в спине, но осанка ее все еще свидетельствовала о том, что когда-то она была стройной и статной. Мутноватые, глубоко запавшие в орбиты глаза, худое, продолговатое лицо, сплошь изрытое морщинами, плотно сжатый рот – все говорило о том, что долгая борьба с житейскими невзгодами не прошла для нее бесследно.

Тут же была ее внучка, красивая и подвижная Цико, та самая Цико, про которую мохевские пастухи каждый день слагали все новые песни, превознося ее в этих песнях чуть ли не до небес. Она была среднего роста, изумительно сложена и так тонка в талии, что казалось, сквозь перстень может пройти. На ее прекрасном нежном лице из-за маленьких, как бы припухших губ сверкали белые и ровные зубы. Синие, с влажной поволокой глаза, окруженные верной стражей черных длинных ресниц, манили, притягивали к себе неудержимо. Русые, с блестящим отливом, мягкие густые волосы падали ей на плечи, служа предметом зависти многих мохевских девушек. Если еще к этому прибавите ее живой, веселый нрав, ловкость в танцах, искусность в рукоделии и во всякой работе, – вы убедитесь, что она, безусловно, могла тревожить сон многих мохевских юношей.

Третья женщина, еще молодая, худая, высокая, Хазуа, была матерью Цико. Ее бледное бескровное лицо и потухшие глаза говорили о длительной, тяжелой болезни.

В былые годы красивые, жизнерадостные, всегда празднично оживленные мужчины оживляли этот дом нескончаемыми пирами и весельем, и не было счету посещавшим их гостям и друзьям. Но муж Шавтвалы, увлеченный борьбой за свободу и вынужденный стать абреком, окончил жизнь в схватке с казаками у крепости Чими. Два ее сына пали в борьбе с османами, третьего похоронил снежный обвал во время дорожных работ.

Женщины поставили низенький столик, на котором был опрятно приготовлен убогий ужин: испеченные в золе овсяные хлебцы, несколько головок луку и соль, растворенная в воде. Рядом на полу стоял глиняный кувшинчик с капари – брагой, настоенной на отрубях.

Цико загнула назад полы архалука, заложила их концы за широкий сафьяновый пояс, надела фартук и, подсев к очагу, ухватилась рукой за ушко котла, который кипел на огне. Она безостановочно трясла котел.

Шавтвала взяла в руки хлебец, переломила его и с грустью посмотрела на черствые куски.

– Что мне с ними делать? – проговорила она. – Жесткие, как камень, а у меня ни одного зуба во рту.

– Обмакни в рассол, мягче станут, – посоветовала ей Хазуа.

Шавтвала покорно послушалась совета невестки, но и это не помогло; тогда она принялась обсасывать куски, как беззубый ребенок.

– Цико, – обернулась она к внучке, – ты не картошку ли варишь?

– Нет, бабуся, – хинкали, – сказала

та, перестав трясти котел.

– Да ты не останавливайся, дочка, – они слипнутся…

– Опять чесночные хинкали! – вздохнула бабушка.

– Да, то ли дело в долине! – тоскливо отозвалась Хазуа. – Постом там можно раздобыть всякие овощи. И фасоль, и зелень, и маслины, – благодать!

– Хочешь, в этой же воде сварю тебе картошки? – спросила Цико, обращаясь к бабушке.

– Нет, нет, с чесноком не хочу.

– Тогда в золе запеку.

– Как знаешь…

Цико вскочила, чтобы принести картофель, вдруг в дверь кто-то постучался. Цико застыла на месте.

– Вайме, мама! – прошептала она. – Должно быть, русских на постой привели…

Стук в дверь повторился.

– Кто там, чего надо в такой поздний час? – громко спросила Хазуа.

– Открой, это я, Павлиа, у меня к тебе дело.

– Павлиа, говори оттуда, какое дело, или приходи завтра утром, а сейчас я не открою.

– Как же ты можешь не открыть двери царскому слуге? – послышался за дверью другой голос.

– Мама, не открывай! – вся дрожала Цико.

– Ты чего разошелся! – рассердилась старуха. – Ступай отсюда с богом. Завтра придешь!

– Хазуа, – миролюбиво заговорил Павлиа. – Лавку сегодня взломали, и есть подозрение, что воры с крадеными вещами укрываются у вас… Я всем говорил, – не такие вы люди, чтобы участвовать в воровстве, но не верят мне… Открой, пусть сами убедятся, что у вас нет воров.

– Так бы сразу и сказал, – смягчилась Хазуа и взялась за задвижку двери.

– Что? – всполошилась старуха. – Открой поскорей, пусть сами посмотрят.

Едва только Хазуа сняла засов, как в комнату стремительно ворвались вооруженные люди и сразу же кинулись к Цико, которая в страхе прижалась к стене. Напавших было пятеро, среди них – мтиулец Гугуа, давно уже страстно влюбленный в Цико.

В ужасе бросились к ним бабушка и мать. Они умоляли, угрожали, уговаривали. Похитители отстраняли, отталкивали их и рвались со своей добычей к двери. Старуха сделала последнюю попытку спасти внучку. Она сорвала платок, покрывавший ее седые волосы, и бросила его к ногам разбойников.

– Не позорьте мою седину! – вскричала она.

В таких случаях даже самые лютые враги, как бы жестоко ни бились они, мгновенно прекращают бой, оказывая честь женщине, но для Павлиа и его товарищей этот священный вековой обычай предков был всего лишь шутовским обрядом. Служба у диамбегов и при дворе развращенного выродка, феодала Гудушаури, приучила их презирать народные обычаи.

И провожаемые воплями несчастных женщин, они выволокли девушку из комнаты, вскочили на коней и канули в ночную мглу.

– Эй, люди, на помощь! – кричала Хазуа. – В погоню! Враги напали на нас!

Соседи сбежались во двор.

– Ты не узнала похитителей, Хазуа? – расспрашивали они плачущую мать.

– То-то и есть, дорогие мои, что узнала! – причитала Хазуа. – Один – сторож наш Павлиа, а с ним Гугуа и гудушауровские молодцы. Вон туда ускакали они. Скорее, скорее в погоню! – кричала она.

Но люди в нерешительности топтались на месте.

– Что же вы? – гневно спросила старуха Шавтвала. – Или совсем потеряли честь? Их всего лишь пять человек, а вас – вон сколько!