Цирцея
Шрифт:
И вот я вновь упала перед ней на колени.
– Я Цирцея, дочь Персеиды. Ты должна мне помочь. Одному смертному очень нужен улов. Я не способна его одарить, но ты способна.
– Он благороден? – спросила бабка.
– От природы. Имуществом беден, зато духом богат и мужеством и сияет как звезда.
– А что этот смертный даст тебе взамен?
– Даст мне?
Бабка покачала головой:
– Моя дорогая, они должны непременно что-нибудь дать, хоть самую малость, хоть вина возлить в твой источник,
– У меня нет источника, и благодарность мне не нужна. Прошу! Если не поможешь, я никогда больше его не увижу.
Бабка, поглядев на меня, вздохнула. Она такие мольбы, наверное, тысячу раз слышала. Здесь боги и смертные схожи. В молодости нам кажется, что чувств, подобных нашим, не испытывал никто и никогда.
– Я наполню его сети, будь по-твоему. Но в ответ поклянись, что не ляжешь с ним. Твой отец, знаешь ли, надеется подобрать тебе пару получше, чем какой-то рыбак.
– Клянусь.
Главк вернулся, он несся по волнам, громко меня окликая. Говорил захлебываясь. Ему даже сети забрасывать не пришлось. Рыбы сами прыгали на палубу, огромные, величиной с коров. Отец успокоился, оброк уплачен, и даже за год вперед. Главк встал передо мной на колени, склонил голову:
– Благодарю тебя, богиня.
Я подняла его:
– Не становись на колени передо мной, это моя бабка сделала.
– Нет. – Он взял меня за руки. – Это ты. Ты ведь ее упросила. Цирцея, ты чудо, подарок судьбы, ты спасла меня.
Он прижался теплыми щеками к моим рукам. Коснулся губами моих пальцев. И выдохнул:
– Хотелось бы мне быть богом, чтобы достойно тебя отблагодарить.
Кудри его обвили мое запястье. Как хотелось мне быть настоящей богиней и приносить ему китов на золотом блюде, чтоб он никогда со мной не расставался.
Каждый день мы садились рядом и беседовали. Он был исполнен мечтаний, надеялся, что, повзрослев, обзаведется собственной лодкой, переселится из отцовского дома в собственный.
– И там всегда будет гореть огонь, – добавил Главк, – для тебя. Если только позволишь.
– Пусть лучше будет кресло, чтобы мне приходить и беседовать с тобой.
Он вспыхнул, и я тоже. Я так мало знала тогда. В праздных беседах о любви вместе со своими братьями и сестрами, широкоплечими богами да гибкими нимфами, никогда не участвовала. Ни разу не ускользала с поклонником в укромный уголок. До того мало знала, что даже не могла сказать, чего хочу. Вот я коснусь рукой его руки, склонюсь к нему для поцелуя, а что потом?
Он смотрел на меня пристально. Лицо его, подвижное как песок, выражало сотню ощущений.
– Твой отец… – Главк слегка запнулся – всегда робел, говоря о Гелиосе. – Он выберет тебе мужа?
– Да.
– А какого мужа?
Я чуть не расплакалась. Вот бы прижаться к нему и сказать: я так хочу,
Опустив глаза, он разглядывал свои руки.
– Ну конечно, конечно. Ты ему очень дорога.
Я не стала его поправлять. А вечером, вернувшись во дворец, опустилась на колени у ног отца и спросила, можно ли смертного сделать богом.
Сидевший за шашками Гелиос досадливо поморщился:
– Знаешь же, что нет, если только так не распорядились звезды. Изменить сплетенное мойрами даже мне не под силу.
Я больше ничего не сказала. Мысли сменяли одна другую. Если Главк останется смертным, то состарится, а если состарится, то умрет, и наступит день, когда я приду на наш берег, а он нет. Прометей говорил мне, но я не поняла. Какая дура. Бестолковая дура. В ужасе я снова кинулась к бабке.
– Этот человек, – проговорила я, едва дыша. – Он умрет.
Ее дубовый табурет задрапирован был тончайшим полотном. В руках она держала пряжу, зеленую, как речные камни. И наматывала на челнок.
– Ах, внученька! Ну конечно умрет. Он смертный, таков их удел.
– Это несправедливо. Это невозможно.
– Что не одно и то же, – заметила бабка.
Сияющие наяды, все до единой, оставили разговоры, повернулись и слушали нас. А я настаивала:
– Ты должна мне помочь. Великая богиня, не могла бы ты взять его к себе во дворец и сделать бессмертным?
– Ни один бог такого не может.
– Я люблю его. Должен же быть выход!
Она вздохнула:
– Знаешь, сколько нимф до тебя надеялись на это, да только напрасно?
Мне не было дела до этих нимф. Они не дочери Гелиоса и не слушали с детства о том, как рушится мир.
– Может, существует какое-нибудь… – Я не находила слова. – Какое-нибудь средство? Какой-то договор с богинями судьбы, какая-то хитрость, фармакон…
Этим словом Ээт называл чудодейственные травы, выраставшие на земле, политой кровью богов.
Морской змей на бабкиной шее выпрямился, черный язык мелькнул в его стреловидной пасти.
– И ты смеешь говорить об этом? – сказала бабка грозно, понизив голос.
Эта внезапная перемена удивила меня.
– Говорить о чем?
Но она уже поднималась, вырастая передо мной во весь рост.
– Дитя, я сделала для тебя все, что можно, больше сделать нечего. Иди прочь, и чтобы я впредь не слышала от тебя таких нечестивых слов.
В голове у меня бурлило, во рту саднило, будто от молодого вина. Я шла обратно мимо кушеток, кресел, меж юбок шептавшихся и ухмылявшихся наяд. Думает, если она дочь солнца, так может весь мир раскорчевать ради своего удовольствия.