Цирцея
Шрифт:
Глаза его сверкнули, как клыки в волчьей пасти.
Отец медленно выговаривал слова. На лице – все та же немая маска. Дикая мысль поразила меня. Он напуган.
– Я должен посоветоваться, верно. Это… что-то новое. Пока решение не будет принято, вы останетесь здесь, во дворце. Оба.
– Другого я и не ожидал, – сказал Ээт.
Он склонил голову, а затем повернул к выходу. Я последовала за ним – от гонки мыслей и разрастающейся, захватывающей дух надежды даже кожу покалывало. Дверь закрылась за нами, мы оказались в коридоре. Лицо Ээта оставалось
– Чем ты занималась все это время? Целая вечность прошла. Я уж начал думать, что ты, может, и не фармакевтрия.
Я не знала такого слова. Тогда его никто еще не знал.
– Фармакевтрия, – повторила я.
Колдунья.
Новости разбегались как весенние ручьи. За обедом дети Океана, завидев меня, шептались, а попадаясь навстречу, отскакивали. Кого я случайно касалась рукой, тот бледнел, а когда я передала кубок речному богу, глаза его забегали. Нет-нет, благодарю, я не хочу пить.
Ээт рассмеялся:
– Ты привыкнешь. Мы теперь сами по себе.
Но он вовсе не был сам по себе. Каждый вечер сидел на дедовом помосте вместе с отцом и дядьями. Пил нектар, смеялся, обнажая зубы, а я наблюдала за ним. Лицо его менялось стремительно, как рыбий косяк, – то светлело, то темнело.
Дождавшись, пока уйдет отец, я села в кресло рядом с Ээтом. Очень хотелось устроиться рядом на ложе, прислониться к его плечу, но он был так суров и прям, что я не знала, как до него и дотронуться.
– Ты любишь свое царство? Колхиду?
– Оно прекраснее всех, – ответил Ээт. – Я сделал, как обещал, сестра. Собрал там все чудеса, что есть в наших землях.
Я улыбнулась, услышав, как он зовет меня сестрой и говорит о тех, прежних мечтах.
– Хотелось бы мне все это увидеть.
Ээт промолчал. Он был чародеем, мог разомкнуть змеиные зубы, вырвать с корнем дуб. Зачем ему я?
– И Дедал у тебя?
Ээт скривился:
– Нет, он в ловушке у Пасифаи. Может, потом… Зато у меня есть огромная баранья шкура из золота и полдюжины драконов.
Рассказы из Ээта вытягивать не пришлось. Они рвались наружу сами – про чары и заклинания, которые он накладывал, про зверей, которых призывал, про травы, которые срезал при лунном свете, чтобы варить из них чудеса. Одна история была диковиннее другой: молния притягивалась к кончикам его пальцев, зажаренные барашки возрождались из обугленных костей.
– Что за слово ты произнес, когда исцелял меня?
– Могущественное слово.
– А меня научишь?
– Колдовству нельзя научить. Ты до всего дойдешь сама. Или не дойдешь.
Я вспомнила, как, прикоснувшись к тем цветам, услышала гудение, как некое мистическое знание посетило меня.
– И давно ты знаешь, что способен на такое?
– С рождения. Но нужно было подождать, скрыться сначала от отцовых глаз.
Столько лет мы были вместе, и он молчал. Я уже открыла рот, чтоб потребовать ответа: как ты мог
– Ты не боишься, – спросила я, – что отец разгневается?
– Нет. Мне хватило ума не позорить его перед всеми. – Ээт взглянул на меня, приподняв бровь, и я покраснела. – Однако отец очень хочет понять, как ему использовать такую силу себе во благо. Он из-за Зевса беспокоится. Нужно правильно нас изобразить: дать понять, что мы достаточно опасны, чтобы Зевс призадумался, но не настолько, чтобы он вынужден был действовать.
Брат мой, чей взор всегда проникал в трещины мироздания.
– А если олимпийцы попробуют лишить тебя твоих чар?
Он улыбнулся:
– Мне кажется, они не смогут, как бы ни старались. Я же сказал: фармакея находится за гранью обыкновенно достижимого для богов.
Я взглянула на свои руки и попыталась представить, как они плетут заклятие, способное поколебать мир. Но уверенность, с которой я выдавливала сок Главку в рот и отравляла воду в бухте Сциллы, куда-то подевалась. Может, если бы я вновь прикоснулась к тем цветам… Но мне запретили выходить из дворца, пока отец не поговорит с Зевсом.
– Думаешь… я могу творить такие же чудеса, как ты?
– Нет, – ответил брат. – Я сильнейший из нас четверых. Но у тебя определенно есть склонность к превращениям.
– Это все цветы, – возразила я. – Благодаря им всякое существо обретает истинный облик.
Он обратил ко мне свой взгляд мудреца.
– Как кстати, что их истинный облик случайно совпадает с угодным тебе, правда?
Я уставилась на него:
– Я вовсе не желала превратить Сциллу в чудовище. Лишь хотела показать, как уродлива она внутри.
– И ты веришь, что внутри у нее скрывалось такое? Шестиголовое слюнявое чудище?
Лицо мое горело.
– А почему нет? Ты ее не знал. Она была так жестока!
Ээт рассмеялся:
– Ах, Цирцея! Она была размалеванной потаскухой не первого разряда, такой же, как и все остальные. И если станешь утверждать, что одно из страшнейших чудовищ нашего времени пряталось у нее внутри, значит, ты глупее, чем я думал.
– По-моему, никто не может сказать, что у другого внутри.
Ээт закатил глаза и вновь наполнил свой кубок.
– А по-моему, – сказал он, – Сцилла избежала наказания, которое ты для нее замыслила.
– Что ты хочешь сказать?
– Подумай. Что делала бы уродливая нимфа в нашем дворце? Чего бы стоила ее жизнь?
Все было как раньше: он спрашивал, я не находила ответа.
– Не знаю.
– Знаешь-знаешь. Вот почему это стало бы хорошим наказанием. Даже красивейшая нимфа никому особенно не нужна, а уродливая – и вообще пустое место, даже хуже. Она никогда не выйдет замуж, не родит детей. Будет обузой для семьи, бельмом на глазу мира. Ей, презираемой и оскорбляемой, придется прятаться. Но, став чудовищем, она обретает положение. И славы получит, сколько зубами сумеет отхватить. Любить ее за это не будут, зато не будут и ущемлять. Поэтому если ты по глупости о чем и сожалеешь втайне, забудь. Я бы сказал, ты сделала ее только лучше.