Цирк "Гладиатор"
Шрифт:
Он уснул с мыслью помириться с Татауровым.
Во сне он видел какую–то невероятно красивую коробку папирос; будто он был победителем в чемпионате, и две девушки с косами преподнесли их ему на серебряном подносе. Потом он сидел в кабинете у самого Сципиона Чинизелли и угощал его папиросами. Он даже ясно чувствовал вкус этого табака.
Было обидно, что не дали досмотреть сон до конца.
Над ним склонился Татауров и, осторожно тряся его за плечо, говорил:
— Вам письмо, Ефим Николаевич…
Верзилин вскочил, протёр глаза. Сразу же узнал почерк. С хрустом разорвал толстый конверт. Из него
— Ну и чёрт с тобой, — сказал он сердито дяде Михею; вытащил свою коллекцию.
Одна из коробок (с верблюдами на фоне египетских пирамид и пальм) показалась ему подозрительно лёгкой. Он задумчиво взвесил её на ладони, но потом вспомнил, что этими папиросами он угощал Татаурова после пожара.
До чего всё–таки интересная штука — коллекционирование. Какое богатство марок, фабрик и даже государств… «Постой, — подумал он, — вот папиросы, которые курил тогда Иван, — это «Керчь»; я же отлично помню, как покупал их на Охте, как раз недалеко от этого несчастного Тригельмана… Или они тоже отсыпаны из коробки?»
Он вскрыл коробку. Она была почти пустая, вместо вынутых папирос был засунут согнутый листок бумаги… Вот и вторая коробка; он её покупал тогда на Веденской… А вот и третья… Так вот почему по ночам пахнет папиросным дымом…
— Иван, — сказал он, открывая дверь в комнату Татаурова, — можешь забирать своё барахло и отправляться назад в пожарную команду.
— Ефим Николаевич! — воскликнул тот. — Ефим Николаевич, я виноват перед вами… Но простите на этот раз… Я не буду курить!
Странно было видеть этого огромного человека плачущим.
— Простите меня… Только на этот раз… Поверьте…
— Уйди!
— Ефим Николаевич…
— Уйди, я сказал!
Это была тяжёлая для обоих ночь, но наутро Верзилин сказал сухо, не глядя на ученика:
— Если хочешь, ещё немного попробуем. Но только чтобы выполнять всё, что я прикажу.
Потупив глаза, Татауров сказал:
— Ефим Николаевич, да я… — и махнул рукой.
Несколько дней всё шло как по маслу — обтирания, борьба,
прогулка.
В последних числах апреля в Лахте, когда они пережидали у шлагбаума поезд, идущий в Сестрорецк, из дверей вагона кто–то крикнул:
— Татауров! Ванька!
Они обернулись. Вагоны проплывали мимо. Где–то уже далеко, из дверей, махал рукой мужчина.
Татауров помахал ему рукой и в ответ услышал:
— Письмо! Письмо тебе есть из дому!
Иван неожиданно вспотел, тяжело задышал, вопросительно глядя на Верзилина.
Поняв его немой вопрос, тот ответил:
— Сегодня сходи за письмом.
Вернулся он поздно и сильно под хмельком. Верзилин хотел уже выставить его за двери, но парень молча, не глядя на него, протянул письмо.
Оно было написано неразборчиво и до того путано, что Верзилин с трудом понял, что у Ивана в деревне, где–то далеко в Вятской губернии, умерла мать и ему пишет сосед по поручению отца; просит его приехать повидаться со стариком.
Верзилин задумался, прислушиваясь, как в соседней комнате Иван напевал:
Напрасно старушка ждёт сына домой, —
Ей скажут — она зарыдает…
А
И след их вдали пропадает…
Стало жалко Ивана.
Если в Вятском цирке есть чемпионат по борьбе, можно туда съездить. Это идея.
— Не горюй, — сказал Верзилин. — Может быть, мы… съездим к твоему отцу.
Несколько дней подряд он ходил в публичную библиотеку, которую на углу Невского и Садовой стерегли скульптуры мудрецов, и спрашивал свежие номера выходивших в Вятке газет. Первые страницы их были разукрашены клишированными рекламами синематографов, предложениями врачей, уговорами пить «Шустовскую рябиновку». Во всей этой мешанине не было ни одного намёка на чемпионат по борьбе; нельзя было даже узнать, есть ли в Вятке цирк.
Не сразу Верзилин догадался вернуться к подшивке за прошлый год.
Ни одна из газет за первые четыре месяца не принесла ему ничего интересного. И только в майской подшивке он, наконец, наткнулся на необходимое объявление:
«ЦИРКЪ
В четверг, 30-го мая, большое особое представление с составом двух трупп. Вновь ангажированная труппа малороссов. Первый спектакль. Представление будет: «Кляте сердце, або гирка доля». Драма в 4-х действиях, соч. Захаренко. В заключении «Закохани», водевиль в 1-м действии с пением, хорами и танцами. Малоросская труппа под упр. Г. Дорошенко. Начало ровно в восемь часов вечера.
А. Коромыслов».
Верзилин перечитал объявление несколько раз: нет, о чемпионате ни слова… Ничего не было о борцах и в других объявлениях. Последнее из них относилось к пятнадцатому сентября, и Верзилин понял, что цирк Коромыслова в Вятке — временный, летний.
Надо было ещё посмотреть объявления театров и садов. Он был добросовестен и упорен — внимательно читал все объявления. Чего тут только не было! И гастроли художественно–пластических танцев известной танцовщицы–босоножки Ады Корвин в присутствии свободного художника–пианиста П. М. Виноградова, и выступления всемирно знаменитого, непостижимого, единственного в мире со своими невероятными опытами из тайн природы профессора магии Сан — Мартино де Кастроцца, и концерт тенора Давида Южина при участии баритона казённой Тифлисской оперы С. П. Евлахова, и предложение услуг для игр на концертах, балах и свадьбах оркестра попечительства о народной трезвости Вятского уезда… Не было только объявления о борьбе.
Он уже отчаялся и хотел на всё махнуть рукой, как неожиданно в конце пышной рекламы электротеатра «Одеон» увидел то, что ему было надо: «Помимо роскошной программы борьба одной пары по жребию. Вечерний сеанс с 10 часов вечера — выход короля цепей и две борьбы».
Итак, в Вятке боролись, как и в любом губернском городе Российской империи…
Верзилин спокойно закрыл шелестящую подшивку, поблагодарил библиотекаршу и спустился по широкой тёмной лестнице. Подле массивных дубовых дверей висела новенькая афиша. В полумраке она казалась тёмной, лишь жёлтое пятно льва было хорошо видно. У Верзилина захолонуло сердце. Нет, не Нина. Какой–то неизвестный «укротитель хищников». Удивляясь своей смелости, Верзилин поднялся обратно и попросил разрешения позвонить по телефону.