Цирк "Гладиатор"
Шрифт:
— Чая Янос? Нет, не выдержит против Никиты.
— Кто же?
— Да-а… задача. Остальные борцы по комплекции не подходят.
Сказав это, Коверзнев задумался, глубоко заложил руки за спину, прошёлся по комнате. Остановился.
— Пф–пф–пф… Чёрт! Погасла!.. Пф–пф… Всё–таки, я думаю, сильный борец отпадает. Тогда остаётся загадкой… почему не уговаривают Никиту…
— Подождём, что покажет вечер, — сказал Верзилин. — Может быть, и узнаем.
В цирк они пришли ко второму отделению — к борьбе.
Ложи сверкали золотым шитьём мундиров, лысинами, белизной пластронов, драгоценностями дам. Пестрели яркими рубахами мастеровых и платками женщин верхний ярус и галёрка.
И вот появился арбитр. И чем ближе
— Уважаемые госпожи и господа! Мне удалось выписать знаменитого чемпиона мира, который будет бороться под красной маской, причём всякий желающий может вытребовать на свой счёт любого чемпиона в противники «маске». За «маску» господин Чинизелли ставит заклад в тысячу рублей, который будет пожертвован в одно из благотворительных учреждений города Санкт — Петербурга в случае поражения знаменитого борца!
В это время, как бы случайно, словно она не знала, что арбитр говорит о ней, — в цирке появилась «маска».
Это был крупный стройный борец, и хотя фигуру его нельзя было рассмотреть, так как её скрадывал свободный мохнатый редингот, в нём угадывалась большая сила.
И несмотря на то что Никита уже десятки раз видел борцовские маски, эта почему–то заставила его вспомнить иллюстрации к книге из верзилинской библиотеки — романе об инквизиции. Почему — он так и не мог понять.
Раскачивающейся походкой «маска» прошла по проходу, застланному малиновым бархатным ковром, и направилась к пустым крайним креслам первого ряда левой стороны. Это были места Чинизелли.
«Маска» пропустила вперёд маленького старичка во фраке и с брильянтовой булавкой и, усевшись в третье кресло, склонила к нему голову. У старичка были острые, глубоко сидящие глаза, а лицо его напоминало печёное яблоко.
— Менеджер, антрепренёр, — объяснил Коверзнев.
— Сарафанникова! Сарафанников пущай борется! — закричал кто–то.
— Вахтурова!
— Стерса!
— Сарафанникова!
— Вахтурова!
— Татуированного подавай!
— Сарафанникова!
Арбитр поднял руку, восстанавливая тишину.
— Господа! — сказал он. — Вызов делать официально! Или у судейского столика, или в кассе! С закладом денег в депозит!.. «Маска» начинает борьбу завтра!
Никита вместе с другими борцами наблюдал за «маской» из–за кулис. Сердце его приятно и в то же время тоскливо заныло — но не из–за этой «маски» (она не произвела на него впечатления), а из–за выкриков публики. И хотя он был популярен не больше Вахтурова, он самолюбиво отметил, что его, Никитино, имя произносится чаще. Впрочем, возможно, будь он на десять лет старше — он этого бы не думал.
Когда шум улёгся, арбитр объявил: — Парад, алле!
Борцы вышли на манеж, и начался обычный церемониал представления, а затем борьба очередных пар.
Перед полицейским часом вся публика партера повалила на конюшню, которая использовалась в антрактах как театральное фойе. Зрителям второго яруса путь сюда был заказан — отделённые барьером, они могли общаться лишь с галёркой. Цирк Чинизелли являлся единственным в России цирком, где привилегированные зрители имели отдельный уличный вход.
«Маска» начала бороться на следующий день. На ней было телесное трико и башмаки такого же цвета; башмаки были украшены фестончиками. В борцовской раздевалке детально обсудили её костюм, и злой и ехидный Мюллер сказал, что если «маска» борется так же, как одевается, то кое–кому придётся протирать ковёр своими лопатками.
Никита понял, что Мюллер намекает на него и на Вахтурова, но ничего не сказал, сделал вид, что не слышал этих слов.
Представляя «маску» публике, арбитр заявил, что этот борец имеет победы над Збышко — Цыганевичем, Заикиным, Гаккеншмидтом, Эберле, Педерсеном, Кохом и ничью с Поддубным. Это звучало внушительно и, видимо,
Охотников «вытребовать» на свой счёт любого чемпиона в противники «маске» было мало. Вахтуров отказался бороться, сославшись на вывих руки. Корда был положен на сороковой минуте. Оставался один Никита, и когда компания гвардейских офицеров внесла за него необходимые деньги, он вышел на манеж.
Противник не вызывал в нём страха, но сердце всё–таки билось гулко и тревожно. Никита с любопытством оглядел фигуру борца; трико и башмаки его были анемичного салатного цвета, отчего кожа казалась белой, как полотно, и красная маска со шелками для глаз походила на капюшон факельщика из книги о «святой» инквизиции.
Расставив ноги, касаясь своим лбом лба противника, Никита старался схватить его за руки, но тот, видимо, знал о знаменитом Никитином грифе и всякий раз выхватывал свои запястья. Так, в стойке, они проходили минут пять, стараясь поймать друг друга на приём, побывали несколько раз в партере, снова перешли в стойку. Противник оказался гораздо слабее Вахтурова и Корды, и Никита ждал лишь возможности применить один из приёмов, но тот неожиданно захватил правой рукой его голову и, резко повернувшись спиной и наклонившись, оторвал его от ковра и бросил через бедро. Какой–то странной перекаткой Никите удалось уйти от его стальных объятий, но тот всё–таки поймал Никиту у края ковра и навалился на спину. Однако все его попытки оторвать Никиту от земли были неудачны. Они долго напрягались и пыхтели в таком положении, и вдруг Никита вскрикнул от боли… Старый, известный приём — противник перетирал ему уши… Наконец, Никита поймал его за запястье, повернул к земле, прижал под мышку голову и опрокинул через спину, но не смог сломать моста. Они вскочили, тяжело дыша, снова упали и покатились по ковру. В один из таких моментов противник зажал Никите рот и нос, и когда тот последним усилием сбросил его руку, снова стал перетирать уши. Потом они замерли, свернувшись в клубок, испытывая, кто первый потеряет терпение. У Никиты ломило уши, казалось, они были раздроблены, и ныла скула. Но силы ещё не иссякли, и Никита был уверен, что сумеет победить. Надо было только остерегаться, чтобы противник не поймал его на какой–нибудь приём. Один раз Никите удалось его бросить ответным тур–де–ганшем, но борец сделал «скамейку», и Никита подсунул свои руки ему под мышки и сцепил их на затылке, стал ломать ему шею, но тот обманул его, резко опустившись на живот, и вынырнул из его рук. Силы всё ещё были, и Никита боялся одного — вдруг не хватит времени… Немного позже он стал метать «маску» по манежу и оказался явно на верху положения, но раздался звонок, и арбитр засвистел над самым ухом. В пылу борьбы Никита швырнул «маску» резким движением рук через себя, но был остановлен арбитром.
Публика засвистела и затопала ногами, и Никита был очень удивлён, что освистывают не его, а «маску». Оказывается, зрители не могли ей простить того, что она так непочтительно обошлась с их любимцем.
Когда через несколько дней «маска» боролась с Вахтуровым, публика вновь освистала её, и во время борьбы раздавались крики:
— Положи его, Никандр! Вышиби из него дух!
Никита сидел со своими друзьями, и ему было обидно, что маску снимает с этого борца Вахтуров. Все эти дни тело ломило, оно было покрыто массой царапин и кровоподтёков, и особенно болели распухшие уши, но Никита был уверен, что он всё равно положил бы «маску», будь менее самонадеянным в начале схватки. Если бы ему разрешили бороться сейчас, он пошёл бы не задумываясь, несмотря на то, что до сих пор был не в форме.