Цирк "Гладиатор"
Шрифт:
Иногда он представлял себя знаменитым писателем — что перед ним Куприн! — он пишет блестящие романы о мужественных людях; он пытался представить своих героев, и они рисовались ему не в образе Сарафанникова, Верзилина, Поддубного, Вахтурова, а напоминали героев из драм Анатолия Амфитеатрова и из стихов Николая Гумилёва… Закинув руки за шею, глядя в опутанный тенётами потолок, читал: «Старый бродяга в Аддис — Абебе, покоривший многие племена, прислал ко мне чёрного копьеносца с приветом, составленным из моих стихов. Человек среди толпы народа, застреливший императорского посла, подошёл пожать мне руку — поблагодарить за мои стихи…»
Он читал день и ночь, иногда сутками не выходя из дому; от голода и усталости он чувствовал себя разбитым. В таком состоянии он метался от одной крайности к другой: то считал себя бездарностью и неудачником, то приступ малодушия сменялся подъёмом, и он видел уже в своих руках книгу, которая принесёт ему славу.
Вдруг он решил, что за книгу надо бороться, и лихорадочное желание деятельности заставило его вытащить единственную непроданную фрачную пару и побриться. Он оставил остренькую бородку, которая удивительно шла ему, и, надев фрак, вдруг убедился, что стал похож на тех героев, о которых мечтал последнее время.
Спортивный издатель–старикашка с белыми баками на розовом лице–встретил его так, словно ничего не случилось; впрочем, может быть, он и в самом деле не знал, что Коверзнев отсидел в жандармском управлении около месяца. Он охотно выдал Коверзневу пятьсот рублей в счёт аванса, и тот закатился в «Вену» и заказал все свои любимые блюда; он не смог съесть и половины принесённого, и пьяный не столько от вина, сколько от сытости, откинулся на спинку стула и закурил.
В таком состоянии и увидела его Рита; было за полночь, и она приехала в ресторан с компанией офицеров, решивших покутить, видимо, после театра. Она была поражена его фраком и интеллигентной бородкой, поцеловала при всех и уехала с ним ночевать.
Он пожалел, что вновь потерял свободу, но мысль о ребёнке — о его будущем, о его цели жизни — заставила Коверзнева быть с ней нежным и внимательным. На другой день в его комнату снова перекочевали все её безделушки и вышитые тряпочки, и вскоре всё пошло по–прежнему.
Однако, привыкнув к новому образу жизни, он сейчас решительно отказался изменить его, и она не смогла уже вышвырнуть его книги и сувениры. Это приводило к ссорам, но он теперь уже не обращал на них внимания и лежал целыми днями на кушетке, обложившись пожелтевшими фолиантами, и курил.
Как–то, глядя на тонкую талию жены, он осторожно спросил её о ребёнке, но она рассмеялась и ответила, что мужчины глупы и ничего не понимают в таких делах.
Пятьсот рублей, полученные под книгу, начали уплывать сквозь пальцы, и Коверзнев опять напомнил ей об экономии. Рита сделала надменное лицо и обругала его скупым рыцарем и нытиком.
Отныне мысль о том, что им не на что будет покупать для малюсенького сына молоко, опять не давала ему покоя.
В сочельник они были у Леонида Арнольдовича Безака.
Как всегда, там было всё оригинально. Хозяин решил сделать «золотую ёлку», все игрушки были на ней из сусального золота, свечи были жёлтые, и китайские фонарики, свешивающиеся с потолка, были тоже только
Толстый художник с волосами до плеч по этому поводу прошамкал набитым ртом:
— У меня в детстве нянька в таких случаях говорила: «Встань на камень — кровь не канет, встань на железо — кровь не полезет».
Дряхлый университетский профессор пропищал фальцетом:
— И вот конокрад с интеллектом вашей крепостной няньки правит нами.
Их перебил хозяин:
— В этом доме о политике не говорят.
Все вокруг шумели, спорили, смеялись, а Коверзнев думал о том, что стоит кончиться у них деньгам, как им откажут от дома… Время идёт, и такой день неумолимо приближается.
В середине рождества Коверзнева вызвали в жандармское управление. Ротмистр спросил его, не надумал ли он чего–нибудь им сообщить, предупредил его, чтобы он ни во что не вмешивался, выдал оставшиеся листки рукописей и трубку и на прощанье напомнил, что с него взята подписка о невыезде.
Ничего не шевельнулось в душе Коверзнева.
А вернувшись домой, он обнаружил исчезновение Ритиных вещей и примерно такую же, как в тот раз, записку. Он бросил её на стол и вдруг на обороте увидел постскриптум, в котором Рита сообщала, что у неё не будет ребёнка и что она поняла, что он терпел её лишь из–за будущего сына, а раз его не будет, то им нет смысла жить вместе.
У него словно свалилась гора с плеч, и он снова погрузился в книги. Его интересовало всё — и происхождение моногамного брака, и сражение при Ватерлоо, и биография Феофана Грека.
В букинистической лавке ему случайно попался первый том «Истории Рима» Теодора Моммзена на немецком языке, и Коверзнев в течение двух месяцев прочитал его весь, начиная от описания япигского племени и кончая битвой при Пидне.
В университете он изучал французский, и поэтому ему сейчас пришлось вооружиться словарём. Сначала он часто заглядывал в словарь, затем всё реже и реже, а со временем даже смог разговаривать по–немецки со своим соседом–коммивояжёром фирмы «Зингер».
Он по–прежнему жил впроголодь. Как–то, оставшись без денег, он попросил было взаймы у Леонида Арнольдовича Безака, но тот ему отказал и вообще принял его сухо — видимо, узнал о том, что Коверзнев сидел в жандармском управлении.
Коверзнев отнёсся к этому равнодушно, только подумал: «Го — мо гомини — люпус эст» — человек человеку — волк.
42
Никита Сарафанников остался один: Верзилин почти совсем перебрался к Нине, Коверзнев и Татауров перестали приходить.
Из чемпионата пришлось уйти.
Никита подумывал уже о том — не уехать ли ему в Вятку, но Ефим Николаевич отговорил, резонно заметив, что зимнего цирка там нет.
Сразу появилось много свободного времени. Потренировавшись, сделав обтирание, он садился за стол и клал перед собой книгу. Он ещё раз перечитал рассказы о героях Эллады и «Русских борцов» В. П. Коверзнева, а потом взялся за энциклопедию, изданную товариществом «Просвещение». Под вечер у него болела голова от всех этих «Агыштанов», «Адажио» и «Адай–ханов», но вдруг среди ночи ему вспоминалась цветная картинка, изображающая нелепого гигантского кенгуру, и наутро он снова садился за энциклопедию.