Цирк
Шрифт:
— А разве тут имеются другие изощренные, извращенные, патологические лжецы? У него появился идеальный предлог для того, чтобы снять отпечатки пальцев у каждого человека в цирке.
— Но что это ему дает?
— Кроме возможности ощутить свою власть и возвыситься в собственных глазах? Не знаю. Да это и не важно. Судьба моих братьев зависит от меня. Стоит мне сделать неверный шаг — и это отразится на них.
— Ты говорил об этом с доктором Харпером? Ты же не можешь рисковать их жизнями! Ох, Бруно, если я тебя потеряю, а твои братья похищены и вся твоя семья пропала…
— Ну вот, в жизни не встречал подобной плаксы! Кто
— Значит, ты не веришь в историю с похищением?
— Ты меня любишь?
Девушка кивнула.
— Ты мне веришь?
Она снова кивнула.
— Тогда не обсуждай то, о чем мы с тобой разговариваем, ни с каким другим человеком.
Мария в третий раз кивнула и, подумав, спросила:
— Даже с доктором Харпером?
— Даже с ним. Он человек блестящего ума, но мыслит уж слишком традиционно и совсем не так, как уроженец Центральной Европы. У меня не столь блестящий интеллект, зато у меня нетрадиционное мышление. К тому же я здесь родился. Пожалуй, ему незачем знать о маленьких импровизациях, которые я собираюсь предпринять.
— Что это еще за импровизации?
— Ого, да ты уже заговорила как настоящая жена. Откуда мне знать, что за импровизации? На то они и импровизации.
— Значит, похищение…
— Чушь. Сергиусу пришлось придумать эту историю, чтобы оправдать исчезновение моих братьев. Ты слышала, как он говорил, что знает одного-двух членов банды, но ничего не может доказать? Если бы он их действительно знал, то засадил бы их в «Лубилан» и выбил бы из них всю правду за пять минут до того, как они умерли бы в страшных мучениях. Ты что думаешь, ты у себя дома, в Новой Англии?
Девушка поежилась.
— Но зачем эти угрозы? Зачем говорить, что похитители отрежут твоим братьям пальцы? Зачем требовать денег?
— Для пущей убедительности. Кроме того, хотя за свою гнусную деятельность Сергиус получает щедрое вознаграждение, с пятьюдесятью тысячами долларов в кармане человек чувствует себя увереннее и спокойнее. — Бруно с отвращением посмотрел на свой нетронутый кофе, положил на столик деньги и встал. — Хочешь настоящего кофе?
Молодые люди вернулись к «Зимнему дворцу» и попытались найти какой-нибудь транспорт, чтобы добраться до своего поезда. Им почти сразу же повезло. Подходя к машине, они встретили Робака, иззябшего, посиневшего и дрожащего. Он остановился и сказал:
— Привет. Собираетесь домой, в поезд?
Бруно кивнул.
— Подбросьте усталого и страдающего друга.
— С чего это ты так страдаешь? Ты что, купался в Балтийском море?
— Просто пришла зима, и все местные таксисты впали в спячку.
Всю дорогу до поезда Бруно молча просидел на переднем сиденье. Когда они уже подходили к пассажирским вагонам, он почувствовал, как ему что-то сунули во внутренний карман пиджака.
После кофе, приятной музыки и всяких нежностей в гостиной у Бруно Мария ушла. И только тогда Бруно выудил из своего кармана полоску бумаги. Почерком Робака было написано:
«4.30. Западный вход. Без вопросов. Ручаюсь жизнью».
Бруно сжег записку в раковине и смыл пепел.
Глава 8
Несчастный случай произошел на следующий вечер, во время последнего в этот день представления, которое считалось официальным открытием гастролей, хотя ранее уже состоялись два представления: бесплатный
«Зимний дворец» был набит битком (свыше десяти тысяч заявок на билеты, сделанных в предыдущие две недели, были с извинениями отклонены). Перед представлением в зале царила праздничная атмосфера напряженного ожидания чуда. Вопреки бытующему на Западе мнению, что за «железным занавесом» женщины одеваются в мешки из-под картошки, подпоясанные ремнями, женщины в зале были разодеты так, словно к ним в город приехал из Москвы Большой театр (который действительно однажды гастролировал в Крау, но был принят не так горячо), а мужчины блистали в своих лучших костюмах или в военной форме с орденами и медалями. Сергиус, сидевший рядом с Ринфилдом, был положительно великолепен. Позади него разместились Кодес и Ангело, которому радостное настроение зала было явно не по нутру. Доктор Харпер, как всегда, сидел в первом ряду, с неизменным черным медицинским саквояжем под сиденьем.
Подготовленная восторженными рецензиями в прессе публика ждала великолепного зрелища, и ее ожидания оправдались. Перед началом представления по радио объявили о том, что, к сожалению, два воздушных гимнаста не будут выступать по нездоровью (если полковник Сергиус не хотел, чтобы какая-то новость попала в газеты, она туда и не попадала). Словно для того, чтобы компенсировать публике отсутствие «Слепых орлов», остальные артисты выступали выше всяких похвал и удивили даже Ринфилда. Публика — все восемнадцать тысяч зрителей — была потрясена и околдована. Один номер сменял другой с безупречной гладкостью и точностью, которыми славился цирк, и казалось, что каждый новый номер лучше предыдущего.
Однако Бруно в этот вечер превзошел всех. Он работал не только с повязкой на глазах, но и в надетом на голову капюшоне, выполняя свой обычный репертуар на высокой трапеции с помощью двух девушек, стоявших на платформах и в определенном темпе, в соответствии с ритмом оркестровой музыки раскачивавших две свободные трапеции. Бруно творил почти сверхъестественную магию, и даже опытные цирковые артисты не могли отвести от арены зачарованных глаз, испытывая благоговение, смешанное с недоверием. Кульминацией выступления Бруно стало двойное сальто-мортале меж двух трапеций — и вдруг протянутые вперед руки артиста не дотянулись до трапеции. Овладевший публикой ужас был буквально осязаем (в отличие от спортивных соревнований, начиная с автомобильных гонок и кончая боксом, в цирке зрители всегда беспокоятся о благополучии артистов), и таким же осязаемым стал дружный вздох изумления и облегчения, когда Бруно поймал трапецию ногами. Чтобы показать, что это было сделано намеренно, а не по ошибке, артист повторил этот трюк дважды.
Толпа была вне себя. Дети и подростки вопили, мужчины кричали, женщины лили слезы облегчения. Подобного гвалта Ринфилду слышать еще не доводилось. Потребовались три полных минуты и повторенные несколько раз объявления по радио, чтобы восстановить подобие покоя и порядка.
Сергиус осторожно промокнул лоб шелковым платком.
— Сколько бы вы ни платили нашему юному другу, это всегда будет лишь малая толика того, что он заслуживает.
— Я плачу ему кучу денег, но я согласен с вами. Вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?