Цистерна
Шрифт:
Боже, разве сегодня среда?.. Конечно, конечно, я совсем забыл… Среда, и, конечно, у мадам внизу нынче белоглазый… Вон под окном дремлет верный «фиат»… Это у них, должно быть, именуется — «наша среда»…
Бывают, правда, и внеочередные среды — по пятницам и по понедельникам, но никогда в субботу или в воскресенье, белоглазый, как видно, добрый семьянин и примерный отец…
АСтарый пошляк, он и после смерти все еще кривляется, Вертинский под патефонной иглой… И голос его, как я успел уже заметить, непременная, так сказать, художественная часть этой «нашей среды»…
Мы при-гла-си-или ти-ши-ну-уНа наш прис т-чаль-ный у-жин.Да-да, у них скоро станет тихо, совсем тихо, и они предадутся иным ритмам, несколько менее прихотливым, нежели в музыке изломанного паяца…
По-моему, пластинка эma появилась внизу вместе с белоглазым. Может быть, он ее и подарил. Во всяком случае при том, предыдущем, я ее ни разу не слышал…
КУРЯЧИЙ ДОКТОР
— Здравствуйте…
— Здорово, дедуся.
— Это с петухом сюда, что ли?
— Заходи, заходи! Показывай своего орла
— Нет, ты, милок, погодь… Ты мне вот что сперва скажи. Отчего у меня куры мрут? С позапрошлого года почитай двадцати молодкам головы оттяпал… И топор-то у меня тупой. Раза три вдаришь, пока она отскочит. Мрут и мрут.
— Ну, это, дедуся, так сказать затруднительно. Мало ли какие у них бывают болезни. Туберкулез, чума Ты давай показывай петуха-то, показывай.
— Погодь, погодь. Вот и он. Уж третья неделя. Раньше-то у него хохол красный был, а теперь вот, значит, пожелтел… Да повис. Чего это с ним?
— Сейчас, дедуся, посмотрим… Сейчас определим… Держи его вот так, держи… Так, так… Шелушение… Сережки… кожный покров ног… Ну-ка ты ему, дедуся, клюв открой… так, так… Вот сюда, поближе к свету… Ну вот. Желтое образование в гортани. Картина ясная. Авитаминоз.
— Чего?
— А-ви-та-ми-ноз! Болезнь, хворь у него такая… Ты, дедуся, чем их кормишь?
— Известно чем — хлебом, картошкой…
— Вот-вот — хлебом да картошкой… А им, дедуся, витамины нужны.
— Чего?
— Вот что, дедуся. У тебя дома морковь есть?
— Есть. Как не быть?
— Значит, так, натри им морковь и давай. А свекла есть?
— И свекла есть, милок.
— И свеклу им руби да прибавляй. Дрожжи им тоже давать неплохо. Рыбий жир можно вливать по чайной ложкe. И потом, дедуся, солнце. Они ведь у тебя всю зиму в курятнике сидят, солнца не видят. И гравий им надо, ракушки в зиму заготовлять.
— Это курям-то?
— Курям, курям, дедуся.
— Чудно, милок… Вон у отца-то у мово сколько их было, и ничего им не делалось… А теперь вот, видишь, и моркву им, и рыбий-то жир. А они все мрут, все дохнут.
— Тебе, дедуся, сколько годов-то?
— Восемьдесят третий пошел. Раньше-то…
— Да что там — раньше-то? Ты на «раньше» не смотри… Раньше вон одно мыло было, а теперь вот порошки разные, синтетические. Баба вылила их на улицу, она, курица, попила из этой лужи —
— Нет, милок. Мне думается, он не от этого… Я его риперином лечу.
— Чем, чем?
— Риперином. Таблетки такие.
— Какие еще таблетки?
— А вот ты слушай. Мне голос был. На просонках. Будто кто в ухо сказал: чем себя лечишь, тем и его лечи… Риперином. Вот он пузырек-от, погляди…
— Ну-ка, ну-ка… Реоперин… Ревматические заболевания… острый, подострый… хронический артрит… люмбаго… Вот что, бабуся, то есть дед… Ваши таблеточки тут ни при чем. Ты его в гроб вгонишь.
— Нет, милок… Я смотрю, ему вроде помогает. У него вот на той-то неделе хохол совсем желтый был… А сейчас вот, гляжу, вроде как поправляется. Еще не совсем красный, а уж вроде того. Я об ем все думаю. Вот мне голос-то и был на просонках. Будто кто прям в ухо сказал: чем, дескать, ты себя лечишь, тем и его лечи…
— Ты, дедуся, со мной не спорь. Говорю тебе: авитаминоз. А таблетками этими ты его изведешь. Только в гроб вгонишь.
— А ты что, ветеринар, что ли?
— Ветеринарный врач.
— А то у меня еще был друг большой, ветеринар. Тоже тут, в городе. Морозов Федор Степаныч. Мы тогда молоко им сдавали. А обрат-то нам опять не давали. Наш-то обрат весь в колхозы шел да в совхозы. С каждого хозяйства литров по сто двадцать. Я тогда и напиши в область, дескать, наш-то обрат уходит в колхозное стадо, а своих телят выпаивать нечем. Мое-то письмо и переслали сюда. Он, Федор-то Степаныч, на улице меня увидел да рукой вот так-то машет. «Вы, — говорит, — писали во Владимир?» — «Я, — говорю, нечем ведь кормить телят-то». А он мне: «Сколько, — говорит, — тебе нужно? Я тебе выпишу». Я говорю: «А люди как же?» — «А люди, — говорит, — хер с ними. У меня на всех не хватит». — «Нет, — говорю, — не всем, так и не мне…» Морозов Федор Степаныч…
— Ну, вот что, дедуся, бери свои таблетки и не думай ему их давать.
— Он у меня уж штук склевал шесть. Вот так-то рот ему открою, он и проглотит. И вроде как лучше…
— Слушай, дедуся… Ты этим только себя успокаиваешь. У тебя это вроде как условный рефлекс. Я вот сам — семь лет, как пить бросил. Я на праздник теперь за столом стакан лимонаду выпиваю и тоже, как все, пою… Это у меня условный рефлекс. Вроде я тоже пьяный. Так вот и у тебя — рефлекс. Говорю тебе, ты его в гроб вгонишь.
— Ну, прощай, милок…
— Прощай, дед. Только я тебе точно говорю. Брось ты эти таблетки. Сам пей, а ему — ни-ни… Подохнет, как пить дать, подохнет…
— Подохнет али выживет — на все Воля Божья…
март 1971
Местная легенда.
Курям надо известь давать. Они без извести чахнут. Вот когда собор на площади ломали — это была известь. Сильнейшая известь. Начальник милиции, Карлов тогда был, известь домой возил машиной. И так он курей раскормил, такие здоровые куры стали, что он уж в курятник без нагана заходить боялся…