Цитадель
Шрифт:
– Доктор, вам, кажется, уж больно пришлась по вкусу эта штука. Не вижу, почему бы мне не подарить ее вам.
Экхарт начинал добродетельно отказываться, затем уносил свой трофей, завернутый в газету, а дома плясал от радости и бережно ставил его на полку.
Старый доктор слыл в городе чудаком. Он говорил, что ему шестьдесят лет, но было ему, вероятно, за семьдесят, а может быть, и немногим меньше восьмидесяти.
Крепкий, как китовый ус, признававший лишь один способ передвижения пешком, он проходил невероятные расстояния, зверски ругал пациентов и умел в то же время быть нежным, как женщина. Он жил один с тех
В первый же вечер, с гордостью 'показывая Эндрью свои коллекции, он неожиданно сказал с оскорбленным видом:
– Чорт побери, дружище, не нужны мне ваши пациенты. У меня своих довольно. Но что я могу сделать, когда они приходят и надоедают. Не могут же все они ходить в Восточную амбулаторию, это слишком далеко.
Эндрью покраснел. Он не находил, что сказать.
– Вам следует быть осмотрительнее,- продолжал Экхарт уже другим тоном.Да, да, я понимаю, понимаю, вы желаете низвергнуть стены Вавилона... Я сам когда-то был молод. И все же действуйте медленно, не горячитесь, смотрите, куда прыгаете. Покойной ночи. Кланяйтесь вашей жене.
С этого вечера слова Экхарта всегда звучали в ушах Эндрью, и он всеми силами старался лавировать осторожнее. Но очень скоро случилась новая, еще большая неприятность.
В следующий понедельник он был вызван к Томасу Ивенсу на Сифен-роу. Ивенс, забойщик в угольных копях, обварил себе левую руку, опрокинув чайник с кипятком. Ожог был тяжелый, во всю руку, и особенно болезненный у локтя. Когда Эндрью пришел, ему сказали, что участковая фельдшерица, которая во время этого несчастного случая случайно оказалась поблизости, сделала Томасу перевязку, положив тряпку с жидкой известковой мазью, и ушла к другим больным. Эндрью осмотрел руку, старательно скрывая свой ужас при виде грязно сделанной перевязки. Уголком глаза он заметил стоящую тут же бутылку, заткнутую комком газетной бумаги и наполненную грязной беловатой жидкостью, в которой он уже мысленно видел кишевших бактерий.
– Сестра Ллойд сделала все как следует, правда, доктор?
– спросил тревожно Ивенс. Это был темноглазый, очень нервный молодой человек. Жена его, стоявшая подле него и внимательно следившая за действиями Эндрью, была так же нервна и даже лицом немного походила на мужа.
– Отличная перевязка,- ответил Эндрью, усиленно изображая восхищение.Я редко видывал более аккуратную работу. Но, конечно, это только первая помощь.
Теперь мы, пожалуй, полежим немного пикриновой кислоты.
Он знал, что если не применить сейчас же антисептическое средство, то в руке почти несомненно начнется заражение крови. А тогда беда с локтевым суставом!
Муж и жена смотрели несколько недоверчиво, как он с тщательной осторожностью обмывал руку и накладывал мокрую пикриновую перевязку.
– Ну, вот и готово!
– воскликнул он.- Теперь вам полегче, не так ли?
– Не знаю, как вам сказать,- промолвил Ивенс.- А вы уверены, доктор, что все обойдется благополучно?
– Безусловно.- Эндрью ободряюще улыбнулся.- Положитесь на меня и на сестру.
Раньше чем уйти, он написал короткую записку участковой фельдшерице, усиленно выбирая тактичные выражения, стараясь щадить ее самолюбие. Благодарил ее за превосходно оказанную первую помощь и просил во избежание возможного заражения крови продолжать
Придя на следующее утро к Ивенсам, он увидел, что его пикриновая перевязка брошена в огонь, а рука обернута тряпицей с известковой мазью. Участковая фельдшерица поджидала его, готовая к бою.
– Что все это значит, хотела бы я знать? Так моя работа вас не удовлетворяет, доктор Мэнсон?
Это была широкоплечая, немолодая уже женщина с неопрятными седоватыми волосами, с усталым, изможденным лицом. Она так тяжело дышала от волнения, что ей трудно было говорить.
У Эндрью сердце упало. Но он сурово себя одернул и притворно улыбнулся.- Что вы, что вы, сестра Ллойд, вы меня не так поняли. Может быть, мы переговорим об этом в соседней комнате?
Но фельдшерица закусила удила. Она поглядела туда, где Ивенс и его жена, за юбку которой цеплялась трехлетняя дочурка, слушали, встревоженные, широко открыв глаза.
– Нет, мы будем говорить здесь. Мне скрывать от людей нечего. Моя совесть чиста. Родилась и выросла в Эберло, здесь и школу окончила, здесь замуж вышла, детей своих родила, здесь похоронила мужа и работаю вот уже двадцать лет фельдшерицей. И никто никогда мне не запрещал применять известковую жидкость при ожогах.
– Послушайте, сестра,- уговаривал ее Эндрью.- Известковая мазь, может быть, и хорошее средство в некоторых случаях. Но здесь имеется серьезная опасность контрактуры.- Он для наглядности вытянул ей руку в локте.- Вот почему я настаиваю на такой перевязке.
– Никогда о таком средстве не слыхивала. Старый доктор Экхарт его не употребляет. Так я и сказала мистеру Ивенсу. Я не сторонница всяких новомодных выдумок, как те, кто здесь и работает-то всего какую-нибудь неделю.
У Эндрью пересохли губы. Ему тошно стало при мысли о предстоящих неприятностях, обо всех пересудах, которые вызовет эта история, так как фельдшерица, переходя из дома в дом, будет повсюду изливать душу. С ней ссориться опасно. Но он не мог, не решался подвергать пациента риску, допустив этот устарелый способ лечения. И сказал, понижая голос:
– Если вы не хотите делать перевязки, сестра, то я буду приходить сюда утром и вечером и делать их сам.
– Ну и перевязывайте, мне какое дело!-объявила Ллойд, и в глазах ее заблестела влага.- Дай бог, чтобы Тому Ивенсу не пришлось поплатиться жизнью.
И она стремглав выбежала из дому.
Среди мертвого молчания Эндрью опять разбинтовал руку. Он провозился целых полчаса, терпеливо обмывая и накладывая новую повязку. Уходя, обещал прийти вечером, в девять часов.
Но в тот же вечер, когда он начал прием в амбулатории, первой в кабинете появилась миссис Ивенс. Она была очень бледна, и ее темные пугливые глаза избегали взгляда Эндрью.
– Право, доктор,- пробормотала она, запинаясь,- мне ужасно совестно вас беспокоить, но нельзя ли мне получить карточку Тома?
Чувство безнадежности овладело Эндрью. Не говоря ни слова, он встал, отыскал карточку Ивенса и отдал ей.
– Вы понимаете, доктор... Вы... больше визитов не нужно.
Он сказал нетвердым голосом:
– Да, понимаю, миссис Ивенс.
Затем, когда она подошла к двери, спросил,- не мог не спросить:
– Что, опять кладете известковую мазь?
Она поперхнулась ответом, молча кивнула головой и вышла.