Цитадель
Шрифт:
Она мертвенно побледнела от ярости и разочарования.
– Ах, так!
– прошипела она, задыхаясь.- Вы хотите ссориться из-за какой-то мелочи. Мне всегда говорили, что шотландцы скупы. Теперь я в этом убедилась. Нате!
Возьмите свои грязные шиллинги и медяки тоже!
Она отсчитала деньги из туго набитого кошелька, пальцы ее тряслись, глаза так и кололи Эндрью. Наконец, бросив на него последний злобный взгляд, она выскочила из гостиной, хлопнув дверью.
Пылая гневом, Эндрью вышел из дима. Колкости Блодуэн тем сильнее задели его за живое, что он сознавал их
несправедливость.
Впрочем, независимо от требований высшей морали, у него это было врожденной чертой характера, отличающей северян,- решимость никогда никому в жизни не позволять себя дурачить и надувать.
Только когда он уже дошел до почты, купил конверт и отослал полученные двадцать фушив по адресу "Гленовского фонда" (серебро он оставил себе на карманные расходы), он немного успокоился. Слоя на крыльце почтовой конторы, он увидел подходившего доктора Бремвела, и лицо его еще больше прояснилось. Бремвел шел медленно, его большие ступни величественно попирали мостовую, жалкая потрепанная черная фигура держалась прямо, нестриженые серые волосы падали на засаленный воротник, а глаза были устремлены в книгу, которую он держал в вытянутой вперед руке. Когда он дошел до Эндрью, которого заметил еще издали, с середины улицы, он театрально вздрогнул, изображая удивление.
– А, Мэнсон, милейший! Я так зачитался, что чугь не прошел, не заметив вас.
Эндрью усмехнулся. Он был в хороших отношениях с доктором Бремвелом, который, не в пример Николсу, второму "штатному" врачу, очень сердечно отнесся к нему с первой же встреч". Практика у Бремвела была небольшая, и он не мог позволить себе роскошь держать помощника, но у него были величественные манеры и некоторые замашки знаменитости.
Он закрыл книгу, старательно отметив в ней грязным ногтем указательного пальца место, где остановился, затем картинно заложил свободную руку за борт потрепанного пальто. Он имел такой оперный вид, что казался почти фантастическим призраком на главной улице Блэнелли. Недаром Денни дал ему кличку "Серебряный король".
– Ну что, дорогой мой, как вам понравилось наше маленькое общество? Я уже говорил нам, когда вы посетили мою дорогую жену и меня в нашем уголке, что оно не так скверно, как может показаться на первый взгляд!
У нас тут имеются свои таланты. Моя дорогая жена и я стараемся их поощрять. Мы и в этой глуши высоко несем светоч культуры, Мэнсон. Вы должны пршпи к нам как-нибудь вечером. Вы не поете?
Эндрью ужасно хотелось расхохотаться. Бремвел елейным тоном продолжал:
– Все мы, разумеется, слышали о вашей борьбе с тифом. Блэнелли гордится вами, мой дорогой мальчик. Я только сожалею, что такой случай не выпал на мою долю.
Если могу быть вам полезен при каком-нибудь затруднении, загляните ко мне!
Чувство раскаяния - кто он такой, чтобы потешаться над старым человеком?
– побудило Эндрью ответить:
– Вот, кстати, доктор Бремвел,- я натолкнулся на прелюбопытный случай вторичного медиастиннта,1 который очень редко встречается. Если у вас есть время, не хотите ли зайти со мной посмотреть его?
– Да?
– сказал Бремвел уже с несколько меньшим энтузиазмом.- Но я не желал
– Это тут сейчас за углом,- возразил с готовностью Эндрью.- И у меня остается свободных полчаса до встречи с доктором Денни. Мы будем там через одну секунду.
Бремвел колебался, в первый момент как будто хотел отказаться, но затем сделал нерешительный жест согласия. Они дошли до Глайдер-плейс и вошли в дом больного.
Заболевание, как уже говорил Мэнсон, представляло чрезвычайный интерес для врача - редкий случай сохранения зобной железы. Эндрью искренно гордился тем, что обнаружил это, и, испытывая 'горячую потребность товарищеского общения, надеялся, что Бремвел разделит его восторг по поводу сделанного открытия.
Но доктор Бремвел, несмотря на все его торжественные заявления, ничуть не казался заинтересованным. Он неохотно последовал за Эндрью в комнату больного, дыша через нос, и с манерностью важной дамы подошел к постели.
Стараясь держаться на безопасном расстоянии от больного, он поверхностно осмотрел его. Он, видимо, вовсе не был склонен задерживаться здесь. И только когда они вышли из дома и он полной грудью вдохнул в себя чистый и прохладный воздух, к нему вернулось обычное красноречие. Он оживленно заговорил с Эндрью:
– Я очень доволен, что вместе с вами побывал у вашего больного, мой друг, во-первых, потому, что считаю профессиональным долгом никогда не останавливаться перед опасностью заражения, во-вторых, потому, что радуюсь всякой возможности двигать науку. Поверите ли, это наиболее характерный из всех когда-либо мною виденных случаев воспаления поджелудочной железы!
Он пожал руку Эндрью и торопливо ушел, оставив того в полном недоумении. "Поджелудочной железы" - твердил про себя пораженный Эндрью. И то была не просто обмолвка со стороны Бремвела, а грубейшая ошибка. Все его поведение при осмотре выдавало его невежественность.
Он был просто неуч. Эндрью потер лоб. Подумать только, что врач, имеющий диплом и практику, врач, в чьих руках жизнь сотен людей, путает поджелудочную железу с зобной, когда одна находится в брюшной полости, а другая - в груди. "Пет, это что-то потрясающее!"
Медленно направился он к дому, где жил Денни, опять чувствуя, что жизнь опрокидывает его прежние представления о работе врачей. Он знал, что он еще новичок, недостаточно подготовленный, и но неопытности вполне способен делать ошибки. Но Бремвел не мог сослаться на отсутствие опыта, и, следовательно, его невежество ничем оправдать нельзя.
Незаметно для него самого мысли Эндрью перешли к Денни, никогда не упускавшему случая подтрунить над их общей профессией. Денни вначале сильно возмущал его, лениво доказывая, что по всей стране имеются тысячи никуда не годных врачей, которые замечательны лишь своим полнейшим невежеством да благоприобретенной способностью водить за нос пациентов. Теперь Эндрью задавал себе вопрос, нет ли доли истины в том, что говорил Денни. Он решил сегодня же снова поговорить с ним на эту тему.
Но, войдя в комнату Денни, он сразу увидел, что для академических споров момент сейчас неподходящий: Филипп встретил его мрачным молчанием; лицо его было пасмурно, глаза смотрели угрюмо. Через некоторое время он сказал: