Цитадель
Шрифт:
– Вы еще говорили о деньгах. Могу поклясться священными мощами св. Никодима, вы так и не удосужились проверить, сколько именно вам прислано. Таковы все истинно влюбленные.
У шевалье де Труа был обалдевший вид. Рот исказился в неуверенной улыбке.
– Вы правы, святой отец. Так вы думаете нужно э-э, пересчитать?
– Это займет, думаю, немного времени. Нам же надо знать, какие средства у нас в запасе. Деньги могут сыграть немаловажную роль в задуманной мною комбинации.
– А-а, - в глазах юноши блеснуло понимание.
– Они здесь.
– Прекрасно.
– Пересчитать легко, здесь четыре кошеля, в каждом по две тысячи флоринов. С печатью марсельского банковского дома.
– Слава богу. Тогда мы не будем отвлекаться от основного дела. Садитесь к столу.
Юноша передвигался по комнате, повинуясь любой команде говорившего, он был даже рад тому, что над ним воцарилась чужая воля и он избавлен от необходимости принимать какие бы то ни было решения. Он был счастлив, ибо был убежден, что находится на пути к спасению.
Усевшись снова на табурет, он заново расправил лист, придавил один его край тяжелой чернильницей, вытащил одно перо из связки.
Отец Марк осторожно отогнул полу кафтана и достал из-за пояса только что купленный кинжал. Де Труа резко обернулся к нему и увидел блеснувшее лезвие. Отец Марк опередил его вопрос.
– Дайте мне ваше перо, сын мой, его надо как следует очинить.
Через несколько мгновений перо снова было в руках рыцаря.
– Что же мне писать.
– Там знают вашу руку?
– Вероятно. Я несколько раз отправлял им разные послания, раза три-четыре.
– Понятно, - отец Марк острием кинжала почесал переносицу.
– Первый пункт моего плана состоит в том, чтобы отложить ваш отъезд в Иерусалим. Согласитесь, трудно воссоединиться с возлюбленной покидая ее.
– Каким образом мне это сделать? Не уехать?
– Для этого вы и сели за этот стол. Пишите, что поражены тяжелой лихорадкой, покрывшей нарывами все ваше тело, в силу этого вы не можете двинуться с места без риска, смертельного риска для вашей жизни. Чувствуя же свою вину за нарушение планов капитула, высокого капитула столь достославного ордена, вы считаете своим долгом увеличить вступительный взнос - сколько они с вас требовали?
– Две с половиной тысячи флоринов.
– Увеличить взнос с двух с половиной тысяч флоринов, до четырех. Напишите еще, что присовокупляете к сказанному просьбу дать вам возможность долечиться и привести себя в состояние, достойное того, в коем, по уставу достославного ордена, и должен пребывать рыцарь, ищущий приема в число полноправных членов. Написали?
– Да. Сколько просить мне времени для отсрочки, святой отец? повернулся снова к отцу Марку рыцарь.
– Нисколько.
– Не понимаю.
– Не указывайте никакого конкретного срока, сын мой, чтобы не связывать себя новыми обещаниями, тоже, может быть, невыполнимыми. Если господь приведет вам явиться
Лицо шевалье де Труа сияло неподдельным счастьем. И восхищением. Он был поражен необыкновенным умом своего духовника - какой он придумал отличный выход из безвыходного положения.
– Я спасен, - прошептал рыцарь, - но я не думал, что все так просто.
– На самом деле все еще проще, чем вам кажется сын мой, - сказал отец Марк.
– Вы все время говорите загадками.
– Вы поставили подпись?
– Я спасен, спасен, - восхищенно шептал шевалье.
– Подпишитесь.
– Пожалуйста.
– А теперь я поставлю печать, - с этими словами отец Марк вонзил по самую рукоятку кинжал в основание черепа лангедокского рыцаря шевалье де Труа. Он умер мгновенно, даже не дернувшись, только с кончика пера на краешек письма упала капля чернил.
Отец Марк протянул было руку к письму, но заметил, что пламя свечей, стоящих на столе, колебнулось. Кто-то бесшумно вошел в комнату. Интересно, видел ли он что произошло, или просто застал мирную сцену - шевалье пишет, сидя за столом, а его гость стоит у него за спиной, наблюдая?
Отец Марк осторожно обернулся, придерживая бедром тело де Труа, готовое рухнуть на спину с табурета. Обернулся готовый ко всему.
– Что ты здесь делаешь?
– спросил он глухо у своего недавнего спасителя. Анжет стоял, широко раздвинув ноги и широко раскрыв глаза.
– Что ты здесь делаешь?
– повторил свой вопрос отец Марк, но теперь значительно более властным тоном.
– Господин!
– тихо позвал оруженосец глядя мимо человека с мозаичным лицом. Позвал и сделал шаг вперед и чуть влево, пытаясь увидеть, что происходит с шевалье, сидящим за спиною этого странного типа.
– Господин!
– снова негромко и призывно пропел юноша, делая еще один шаг, опять немного вперед и немного влево. В глубине души он уже понял, что произошло нечто ужасное, но это знание пока еще не всплыло в область рассудка и отражалось в светлых глазах юноши каким-то сумасшедшим блеском.
– Господин!
– теперь уже почти проныл он.
Отец Марк внимательно наблюдал за этим замедленным передвижением. Ему было совершенно ясно, что мальчишка обо всем догадался, и рука его уже автоматически тянется к рукояти меча при помощи которого он спас у боен убийцу своего господина. Еще мгновение - и он завопит, заорет, воззовет... Вполне возможно, что его услышат, прибегут... И вот в тот момент, когда оруженосец уже до половины вытянул из ножен свое оружие, и рот его стал приоткрываться в преддверии настоящего крика, бывший ассасин, одним, почти неуловимым движением вырвал кинжал из затылка господина и воткнул его в горло слуги.