Цитадели
Шрифт:
Отечественная история считалась обязательным предметом, но преподавание велось не по классам, а всем сразу. Да и что это было за преподавание? Так, скорее вопросы и ответы. Младшие задавали вопросы попроще, старшие — посложнее. Но готовились ребятишки к урокам так, что к двум учебным часам мне приходилось тратить часа четыре подготовки. Впрочем, может именно так и должно быть?
Начиная подготовку к урокам, я обнаружил, что в Цитадели имеется отличная библиотека, занимавшая несколько подземных этажей. Только истории была отведена целая зала. Тут были первоиздания
Кто являлся библиотекарем, я так и не узнал. Там всегда кто-нибудь торчал. То Гном, то Брясло. Иногда Борис или Ярослав. Иногда — другие обитатели, с которыми я так толком и не сошелся. Очень редко заходила Маша, которая при виде меня ласково улыбалась, здоровалась, но быстро уходила. Каталог был и обычный — картонажный, и электронный. Работать можно было как в хранилище, так и брать книги с собой. Но в этом случае ты должен записать на доске (обычной школьной) свое имя и название книги. Все разумно.
Кроме обычных книг были и электронные. В углах размещались жидкокристаллические мониторы. Посередине зала стояли массивные столы. На них укреплены удобные электрические лампы, лежали карандаши, авторучки. Для любителей (или для интерьера?) имелись чернильницы и перья — от гусиных и до стальных. Опять-таки, имелся достаточный выбор бумаги. Хочешь — записывай в тетрадь.
Я предпочитал читать и делать выписки на месте, а не утаскивать книги с собой. Сказалась привычка частого посетителя областной библиотеки и менее частого (чем хотелось бы) пользователя библиотек Пушкинского Дома, БАН и РНБ. Да и сама атмосфера настраивала именно на научный лад.
В книгохранилище царил полный порядок. Кстати, за него отвечали мои ученики, бывшие тут основными посетителями. Они же следили, чтобы чернил и бумаги было вдоволь. Скоро я обнаглел настолько, что стал проводить уроки в библиотеке. Было удобно — получать вопросы и вместе с детьми копаться в книгах, желая получить ответы, а отсутствие проблемных книг и выхода в Интернет сделало меня бесспорным авторитетом в области истории. Особенно всего, что касалось истории XX века.
По вечерам мы разговаривали с Ярославом. Иногда разговоры шли под чай, кофе, но иной раз выставлялось и кое-что покрепче.
Не скрою — многое из того, что узнал из бесед, было непонятным. Нечистая сила, оборотни. Кто в это поверит? Но как я буду писать отчет для господина полковника? Но об Унгерне я вспоминал чисто для проформы, не уверенный,
— Ну и что? — равнодушно протянул Ярослав, потянувшись за тарелкой с бутербродами. — Если помнишь марксистско-ленинскую теорию, то вспомнишь и то, что у нас нет эксплуатации человека человеком. Опять-таки, никаких там привилегий и сеньориальных прав — менморта с грильяжем и прочих формальяжей…
— А также права первой ночи, — в тон ему высказался я.
— И не мечтай, — с деланной строгостью отозвался Ярослав. — Ты человек семейный.
— Но все-таки, может, я чего-то недопонимаю, — начал я свой монолог. — Здесь у вас…
— У нас, — поморщившись, поправил меня Ярослав.
— Ну да, у нас, — согласился я. — Итак, у нас сравнительно развитая э-э… база. Водопровод, канализация, компьютеры и прочее. А там — крестьяне пашут землю, собирают урожай. То, что у них компы стоят, ничего не меняет. Ведут они себя так, как будто они живут в средние века.
— А что они должны делать?
Этот вопрос меня несколько обескуражил. Действительно, а что они должны делать?
— Ну может быть, — неуверенно протянул я. — Стремиться к какой-то другой жизни…
— Ну-ну, — подбодрил меня собеседник, разливая остатки водки. — Какой другой?
— Более насыщенной, что ли, — не сумел я подобрать другой, более подходящий термин.
— Ну про «насыщенность», — с легкой издевкой выделил Ярослав, — так лучше и не заикаться. Чего бы хорошего, а этой «насыщенности» у них хватает. И вообще, а чем плоха их жизнь? Работают — потому что не могут не работать. Отдыхают. В конце концов, детей рожают. Что в этом плохого?
— А им не скучно?
— Олежек, не забывай одну вещь. Простую, как вот эта рюмка. Те, кто пашет и сеет, вольны были выбрать тот образ жизни, который им подходит. Ты, чьих детей учишь?
— Думаю, крестьянских, — предположил я.
— Правильно. Дети учатся в школе, потом поступают в вузы. А дальше? Работают в банках, университетах, на заводах, в мэриях всяких. Легче сказать — где их нет… Но большинство возвращаются. Понимаешь, их эта жизнь очень устраивает. Но что еще скажу… Многие из тех, кто крестьянствует сейчас, — ровесники Пушкина.
Я посмотрел на Ярослава и захлопал глазами.
Собеседник, несколько наслаждаясь моим изумлением, хмыкнул:
— А что такого? Кое-кто уходил, когда крепостное право отменили. Потом обратно пришел. И сейчас — кто хочет — пожалуйста. Никто не неволит.
— А эти… Банкиры и прочие?
— А что прочие? Они всё равно — наши. Думаешь, для кого они деньги зарабатывают? Мы же не натуральным хозяйством живем, заметил?
— Еще бы не заметить, — усмехнулся я и спросил: — А бывали случаи, когда уходили и не возвращались?