Corona Borealis, Саген Александра

Corona Borealis

на обложку

Саген Александра

Шрифт:

Я помолчал, сглатывая слюну, чтобы увлажнить горло.

– И когда ты всё-таки вернёшься?
– спросил я.

– Года через два, наверно.

–

С Даниэлем?

– Да. Ему нравится Россия. Он хочет здесь жить.

Алиса замерла, засунув руки в рукава ветровки и глядя вверх. Я тоже поднял голову и увидел, как в нежнейшей синеве плывёт, раздирая её, белый тонкий самолёт. "Прекрасное изобретение человека, - прошептала Алиса с удовольствием.
– Летит по небу, ты только вдумайся, да ещё и на такие расстояния". Я отвернулся, поднял с земли длинную ветку и стал бродить вокруг, иногда больно хлестая себя по щиколотке.

Как же мне надоела эта пытка.

Хрустальные бритвы Алисы стрекозами кружились вокруг меня и постоянно напоминали о реальности, больше похожей на странного уродливого сенокосца, чем на изумрудную красоту с крыльями. В этих бритвах неизменно отражались все мои воспоминания, смешанные в кашу со сновидениями, вся моя противоречивость, перепады от наивной щенячьей радости до мрачного и тяжёлого отторжения. Алиса тонкими лезвиями слов резала время, которое я, забываясь, видел вокруг себя бесконечным. Она играючи пускала ему кровь, и я в ужасе смотрел, как умирает у меня в ладонях кусочек последнего лета. И всё же в этом августе, разбитом на миллиарды осколков, время упорно казалось бесконечным, а значит, бесконечной казалась моя пытка, у которой всё же есть конец. К счастью или к скорби? Я запутался. Я не знаю. Ничего я больше не знаю.

И только в одном я уверен точно: я ненавижу самолёты.

У отшельника, который живёт вверх по реке, дома двадцать собак.

Он укладывает их на подушки и накрывает одеялом. А ещё лютыми зимними вечерами они всей семьёй устраиваются у камина и спят, свернувшись клубками подле друг друга. Им тепло, им снятся светлые, уютные сны, и каждый чувствует себя на своём месте. Даже отшельнику не нужно разговаривать вслух, потому что его понимают и так...

Приподняв голову, я сонно посмотрел на догорающую свечу, огонёк которой трепыхался, как осиновый лист. Было прохладно, и сквозь щели в стенах свистел ветер. Сегодня задачи по физике отчего-то не решались, а формулы не желали запоминаться. Протерев глаза, я встал, накинул штормовку и вышел на гнилое крыльцо, в густую ночь.

Мои глаза не сразу привыкли к темноте. Только через минуту я смог различить над головой знакомые созвездия. Вот Лира с ярчайшей в этом сезоне звездой Вегой, вот рядом Лебедь, распластавший по Млечному Пути крылья, вот Кассиопея - первое созвездие, которое я научился самостоятельно находить. Северной Короны не было видно. Я прислушался к звукам ночи и осторожно двинулся сквозь траву, к восточной дороге.

Чтобы не нарваться на лай собак, я срезал через рощу и на поле вышел в джинсах, насквозь промокших до колена и от влаги холодных. Но как только я там, на поле, запрокинул голову, я забыл обо всех неудобствах и несовершенствах человеческого тела.

Звёзд было так много, что я на миг потерял среди них свою душу.

Найдя её, я поднял руку, и Corona Borealis разорванным кольцом легла мне в ладонь. "А вот возьму и надену её, - с каким-то детским злорадством подумал я, - надену и больше никогда не сниму, спрячусь в замке из звёздной пыли и навсегда останусь один". Жмурясь, я представил, как звёзды царапают мне кожу, как под чёлкой собираются липкие капли, как стекают они по переносице, щекам, подбородку, как заливают глаза...

Небесное серебро въелось в виски, и я вздрогнул от боли. Конечности онемели, в предчувствии беды ёкнуло сердце. Стало страшно - что же ты делаешь с собой, Александр? Я провёл дрожащими пальцами по лбу, чтобы сбросить в траву сломанную корону.

И с ужасом понял, что она давно уже приросла ко мне намертво.