Crazy
Шрифт:
— И где же так написано? — интересуется Флориан.
— Я думаю, в книгах, — отвечает Феликс.
— В книгах? Я думал, в книгах написано только, когда была Вторая мировая война и всякое такое. Или о разнице между главным и придаточным предложением.
— Да, — отвечает Феликс, — и об этом тоже написано в книгах. Но я думаю, что в некоторых из них написано просто, какая она, жизнь.
— Ну и какая она, эта жизнь? — спрашивает Шарик.
— Требовательная.
Все начинают ухмыляться.
Янош:
— А мы тоже требовательные?
— Не знаю. Полагаю, что в данный момент мы находимся в фазе, когда следует найти свою нить. А когда найдешь нить, становишься требовательным.
— Этого я не понимаю, — Флориан возмущен. — Какие мы до того, как становимся требовательными?
— Я считаю, что до
— И все равно молодость — это дерьмо, — говорит Янош, — а впрочем, наверное, мне больше хочется еще поискать свою нить, чем становиться требовательным. Жизнь — штука сложная.
— Точно, — отвечает Флориан, — а все бабы развратные.
— И это верно, бабы развратные, но иногда они еще сложнее, чем жизнь сама по себе, — говорит Янош.
— А бабы — это не жизнь? — встревает Шарик.
— Они часть жизни.
— Какая часть? — спрашивает Шарик.
— От шеи до пупка, — это ответ Флориана.
— А жизнь, она женского рода? — интересуется тонкий Феликс.
— Наверняка, — откликается Шарик.
Янош выуживает из куртки Троя несколько банок пива. Он собирается презентовать их девушкам. Сразу, как только войдет в комнату. Хочет продемонстрировать, какая нелегкая работа — транспортировка пива наверх. Яношу кажется, что Мален клюет на парней, которым по плечу тяжелая работа. Якобы, это представляется ей сексуальным. Следовательно, я ей ничем услужить не смогу. А теперь и добряк Трой тоже. Он составляет многочисленные банки прямо на пол. Здесь коричневый паркет из прямоугольников размером с тарелку. Слышно каждый шаг. Но воспитательница живет в другом конце. Флориан думает, что она нас не услышит. Янош стучит в дверь. Звук получается тихим и дробным. В большом коридоре он тонет. Бабское крыло больше Развратного. Здесь шестнадцать комнат. Все в один ряд, друг за другом. Шарик считает, что здесь воспитателям трудно сечь. Слишком уж много помещений. И все они огромные. В шкафах и нишах так легко спрятаться! Даже тысяче воспитателей было бы не справиться. Янош стучит второй раз. На этот раз громче. Внутри раздается приглушенный звук. Голос Мален не спутаешь ни с чем: «Мы уже ждем. Заходите!»
Янош смеется. У него блестят глаза. Он делает глоток пива. Толстый Феликс подталкивает его плечом. Парочка быстро обменивается взглядами. Подбадривая, Янош кладет руку Феликсу на плечо. А потом входит в комнату. Остальные устремляются вслед. Даже Трой не боится показать, что спешит оказаться внутри. А вот я, наоборот, все еще жду. Остаюсь в коридоре. Медленно переминаюсь с правой ноги на левую. И разглядываю стены. Они белые. Несказанно белые. Здесь много картин. В больших четырехугольных стеклянных рамах. Фотографии за последние пять лет интернатской жизни. Там так написано. Это свидетельства печали и радости. Их около дюжины. На одной я узнаю Мален на сноуборде. Длинные светлые волосы развеваются на ветру. Вымученно улыбается. Спрашиваю себя, счастлива ли она. Янош говорит, что счастливых здесь нет. У всех неблагополучные семьи. Или же очень богатые. А это еще хуже.
Он говорит, что в интернатских проспектах должны улыбаться все. Так принято. Смеяться, чтобы потом другие несчастные имели возможность улыбаться с новых проспектов. Таковы в интернате порядки. Уже много веков.
— А новенький не хочет зайти к нам? — доносится из комнаты.
Я понимаю, что пора войти. Мне не хочется, чтобы они рассердились. Да и из коридора лучше уйти. Это может оказаться опасным.
— Конечно, он не против, — раздается голос Яноша. — Он весь вечер места себе не находил от нетерпения. Хотел даже лезть по пожарной лестнице.
Вхожу в комнату. Она раза в два больше нашей. Здесь три кровати. Они делят всю комнату на равные части. Стоит даже маленькая плита. Пол паркетный. Как в коридоре. Только чуть-чуть посветлее. Те же самые прямоугольники размером с тарелку. Три окна. Должно быть, днем здесь очень светло. Перед каждым окном — письменный стол в крестьянском стиле. Все три того же цвета, что и паркет. А еще три больших шкафа рядом с письменными столами. На стене постеры. Их так много, что невозможно сосчитать. Сплошь типы с накаченными мускулами, стягивающие с телок лифчики, или же Леонардо Ди Каприо. Я ненавижу Леонардо Ди Каприо. Но сам он тут ни при чем. Уж больно его любят все женщины.
6
Ребята устраиваются на полу. Девушки специально для этого расстелили голубое шерстяное одеяло. Оно замечательно гармонирует с паркетом. И вот сидим. Оба Феликса, Янош, Трой и Флориан. Рядом Мален, Анна и эта Мария. Мне кажется, что они уже порядком поднабрались. На полу валяется не меньше трех пустых бутылок из-под вина. Да еще и маленькая «Баккарди». Теперь народ хлещет пиво. Мален уже, наверное, вторую банку. Янош считает, что девушки вообще пьянь. Якобы в женском отделении попойки устраиваются часто. Это их развлекает. Приходится признать, что я сам пью мало. У меня всегда такое чувство, что если я пью, то что-то теряю. Не исключено, что потерянное могло бы мне еще пригодиться. Например, разум. Понятия не имею, почему так происходит. Но сегодня я нажрусь. Эта Мария просит меня сесть. Тут же у меня в руках оказывается пиво. Я разглядываю Марию. У нее круглое лицо. Ядовито-зеленые глаза. Слегка загорелая кожа. Длинные темно-каштановые волосы заколоты наверх. Полные губы. Видимо, специально для сегодняшнего вечера она выкрасила их в кроваво-красный цвет. Но может быть, это от вина. Зубы белые. На них не видно ни единого пятнышка. Над ресницами она поработала тушью. Над веками — тенями.
Она очень худенькая. Совсем потерялась в своей черной, как смола, ночной рубашке. Груди большие. Насколько можно судить. Под рубашкой не очень видно. Но к грудям я еще вернусь.
— Ну и как тебе здесь понравилось? (Это она спрашивает.)
— А как тебе было во вторую ночь?
— Сегодня и есть моя вторая ночь, — отвечает она.
У меня аж в горле запершило.
— Ну и как? — проясняю я обстановку.
— Как? Выпивка везде одинаковая.
Она смеется. И при этом отворачивается. Вижу ее затылок. На нем огромный засос. Довольно оперативно для двух суток. Делаю глоток пива.
— Как тебя зовут? — шепчет она.
— Бенджамин.
— Бенджамин, как того политика?
— Да, Бенджамин, как того политика.
— Это красивое имя.
Она делает глоток пива. Банка почти пуста. Допивает. Потом давит загорелой рукой. Раздается скрежет. Мне видны только ногти. Они выкрашены в красный цвет.
— Не я его придумал.
— Понимаю. Но почти любое имя может рассказать о человеке, который его носит. — Она встает. — Даст мне кто-нибудь еще банку пива?
Медленно Мария подходит к своему письменному столу. Ее немного штормит. И все равно походка у нее элегантная. Мне эта девушка кажется красивой. Из ящика она выковыривает пару свечей. Обе красные. Не меньше пяти сантиметров. Я смотрю на Мален. Она сидит рядом с Яношем. Он наверняка этому рад. На полу валяются две банки. Янош придвигается к Мален все ближе. На ней белая шелковая кофточка. И трусики в тон. Красивые ноги вытянуты на полу. Яношу очень хочется к ним прикоснуться. Это сразу видно. Осуждать его не приходится. Мален действительно хороша. Она напудрила лицо. Глаза глубокого синего цвета похожи на лазерные пушки. Так и стреляют. Моментально попадаешь в плен. Ногти на руках и ногах покрыты бирюзовым лаком. От них исходит некий странный свет. Волосы она, как и Мария, подняла наверх. Затылок свободен. Через шелковую кофточку просвечивает лифчик. Янош все еще не осмеливается прикоснуться к ее ногам. Его рука все время дергается в каком-нибудь сантиметре. Мой кореш явно не в себе. Шарик говорит, что Янош часто психует, когда дело касается девушек. И ничего не может с этим поделать. Разве что изображает из себя джентльмена. Но и это у него не очень получается. Он становится просто нервным. Не таким отвязным, как обычно. Он перестает быть крези.
Немного прислушиваюсь к их разговору. Это скорее лепет. Они уже достаточно поднабрались. Спрашиваю себя, как же мы теперь спустимся по пожарной лестнице. Делаю еще глоток пива. И с первой банкой покончено. А оно крепкое. Заполняет всю голову. Обычно я пью немного. Это сразу видно. Снова прислушиваюсь к разговору. Речь идет о неудачах при сексе. Цитируется свободно по Вероне Фельдбуш. В этот момент говорит Мален: «У этого парня началась эрекция. Сильнющая эрекция. И он около часа не мог расстегнуть мне лифчик. Вот ужас-то!»