Цветы для Элджернона
Шрифт:
Собираюсь освободить вторую спальню и целиком отдать ее Элджернону. Я построю там трехмерный лабиринт из отходов пластика, их можно достать чуть ли не даром. Лабиринт будет посложнее прежних – Элджернону тоже нужно поддерживать форму. Надо только найти другую мотивацию, не пищевую. Должны же существовать и другие награды, способные побудить его к действию.
Одиночество позволяет мне спокойно думать, читать и копаться в воспоминаниях – заново открывать мое прошлое, узнать наконец кто я такой. Если все пойдет вкривь и вкось, пусть хотя бы прошлое останется
19 июня.
Познакомился с Фэй Лилман, соседкой по лестничной клетке. Вернувшись домой с полными сумками овощей, я обнаружил, что забыл ключ, а дверь захлопнута. Потом я вспомнил, что пожарная лестница соединяет мою гостиную и квартиру точно напротив.
…По радио гремела музыка, и я постучал, сперва осторожно, потом погромче.
– Входите! Дверь не заперта!
Я толкнул дверь и замер: стоя перед мольбертом, что-то рисовала стройная блондинка в розовом лифчике и трусиках.
– Прошу прощения! – выдохнул я, закрывая дверь. Очутившись снова на площадке, я закричал:
– Я ваш сосед! Не могу открыть дверь и хотел по пожарной лестнице пробраться к себе!
Дверь квартиры распахнулась, и она появилась передо мной – все еще в белье, с кистью в каждой руке.
– Ты что, не слышал, как я сказала «заходите»? – Она жестом пригласила меня зайти и ногой отодвинула картонную коробку с мусором, стоявшую в прихожей.
Я подумал, что она или не сознает, или просто забыла, что раздета, и не знал, куда девать глаза. Я смотрел на стены, на потолок – куда угодно, только не на нее.
Такого беспорядка, как у нее в квартире, я еще никогда и нигде не видел. В комнате стояла дюжина маленьких складных столиков, и на всех валялись тюбики с краской – одни выжаты досуха и сплющены, словно сброшенная змеиная кожа, другие еще истекали цветными лентами. Повсюду раскиданы кисти, банки, тряпки, куски картона, обрывки холста. В ноздри бил смешанный запах краски, олифы и скипидара. Три мягких кресла и ядовито-зеленая софа были завалены кучами разнообразнейшей одежды, а на полу валялись туфли и чулки, словно у хозяйки была привычка раздеваться на ходу и швырять вещи куда попало. Все покрывал тонкий слой пыли.
– Так, значит, вы – мистер Гордон, – произнесла она, в упор разглядывая меня. – Мне страсть как хотелось хоть одним глазком посмотреть на вас. Садитесь. – Она схватила ворох одежды с одного из кресел и перекинула его на софу. – Решили наконец навестить соседей… Что будете пить?
– А вы, значит, художница… – пробормотал я, чтобы хоть что-нибудь сказать. Меня нервировала мысль о том моменте, когда она наконец поймет, что не одета, и с визгом кинется в спальню. Мои глаза тщательно избегали ее.
– Пиво? Эль? Больше ничего нет, разве кроме соуса шерри. Вы ведь не хотите соуса?
– К сожалению, я спешу, – произнес я, беря себя в руки и фиксируя взглядом родинку на левой стороне ее подбородка. – У меня захлопнулась дверь, и я хотел из вашего окна добраться по пожарной лестнице до своей квартиры.
– В любое время, – уверила она меня. – От этих паршивых патентованных
Должно быть, у меня был глупый вид, потому что она вдруг рассмеялась.
– Эти замки, они только и делают, что защелкиваются, а защиты от них никакой. В этом проклятом доме за год было пятнадцать краж, и все из запертых квартир. Ко мне еще никто не вламывался, хотя дверь всегда открыта. Да и брать у меня нечего.
Она снова предложила мне пива, и я согласился. Пока она ходила за ним на кухню, я еще раз огляделся и заметил, что одна стена комнаты совсем очищена – мебель отодвинута, штукатурка содрана до голых кирпичей – и превращена в некое подобие картинной галереи. Она была увешана картинами до потолка и еще множество их стояло в несколько рядов на полу. Тут было несколько автопортретов, на которых художница изобразила себя обнаженной. Картина на мольберте, над которой она трудилась в момент моего появления, являла собой нагой поясной автопортрет. Волосы на нем были длинные, до плеч (не сегодняшняя короткая стрижка). Несколько прядей завились вперед и уютно устроились между грудей… Я услышал ее шаги, быстро отвернулся от мольберта, споткнулся о кипу книг на полу и притворился, что рассматриваю осенний пейзаж на стене.
Я с облегчением заметил, что она накинула на себя драный домашний халат, и хотя дырки на нем были в самых неподходящих местах, я смог наконец позволить себе посмотреть прямо на нее. Нельзя сказать, что красавица… Голубые глаза и упрямый вздернутый нос придавали ей некоторое сходство с кошкой, что вполне гармонировало с ее уверенными, спортивными движениями. Она была стройна, хорошо сложена, лет тридцати пяти. Поставив банки с пивом на пол, она уселась рядом с ними и пригласила меня сделать те же самое.
– Мне кажется, что на полу удобнее, чем в кресле. А вам?
Я сказал, что у меня еще не было случая задуматься над этим. Она улыбнулась и заметила, что у меня честное лицо. Она была расположена поговорить о себе:
– Избегаю Гринич-Вилледжа. Там вместо того, чтобы писать, пришлось бы целыми днями торчать в барах и кафе. Здесь лучше, подальше от бездарей и дилетантов. Здесь я могу делать, что хочу, и никто не приходит ругать меня. Вы ведь тоже не злопыхатель?
Я пожал плечами, стараясь не обращать внимания на перепачканные пылью брюки.
– А мне кажется, что все мы все время критикуем кого-то. Вот вы, например, ругаете бездарей и дилетантов, правда?
Еще через несколько минут я сказал, что мне пора. Она оттащила от окна кучу книг, и я полез по газетам и мешкам с пивными бутылками.
– Скоро, – вздохнула она, – я их все сдам…
С подоконника я вылез на пожарную лестницу и, открыв свое окно, вернулся за овощами. Однако прежде чем я успел сказать «спасибо» и «до свидания», она полезла на лестницу вслед за мной.