Цветы в пустыне
Шрифт:
– Никифоров! Где тебя носит? Уже пятнадцать минут, как совещание началось. Долго ещё тебя ждать? – напряжённый голос Зубовой вырывает меня из полузабытья. Неужели я пил два дня подряд и сегодня уже понедельник?
– Анна Петровна, здравствуйте! Я как раз хотел звонить. Понимаете, я заболел, но собирался идти. Но вы же знаете,
– О таких вещах надо сообщать заблаговременно! – постепенно голос начальницы становится мягче. – Ладно, отл"eживайся, я слышу, как ты дышишь. Может, нужно чего? Есть хоть кому в аптеку сбегать?
– Спасибо! Да, девушка моя сходит, всё купит. Будем надеяться, что не короновирус.
– Больничный сразу мне пришли, как дадут. Юле привет! Пусть противовирусное пить начнёт.
Успеваю нажать отбой как раз вовремя: к глазам подкатывают слёзы, а к горлу —тошнота, еле успеваю добежать до туалета, где меня выворачивает от дешёвой водки и жалости к себе.
Унылая череда однотипных серых дней несколько притупила все мои чувства. Я не ощущал радости, душевного подъёма, но и боль при этом стала терпимой. Она просто поселилась в уголке моего сознания, сплела там уютное гнёздышко и дремлет, лишь изредка обрушивая стены, которые я пытался возвести вокруг её жилища при помощи антидепрессантов.
Дом-работа-дом. Иногда пиво в конце недели с парой таких же интровертов, заставляющих себя идти куда-то потому, что так принято.
В эту пятницу мы с сотоварищами не сразу узнали обычно полупустой и уютный зал любимого бара. На секунду создалось впечатление, что нас перенесли в фантазию юной выпускницы, обожающей розовый, сердечки и цветы. Мы, три унылых бирюка, вдруг оказались окружёнными на вражеской территории: вокруг царил
Пары держались за руки, ворковали и кормили друг друга с вилочки, наэлектризованные общей атмосферой и шампанским. Мы же держали оборону, перейдя с пива на водку, обсуждая наши неудавшиеся отношения чуть громче норм приличия, принимая ставки на то, какая из этих парочек разбежится первой, – в общем, вели себя неприятно, постыдно.
Придя домой, я ощутил испуг: сердце трепыхалось, словно пойманная птица, в голове глухо бил набат, мысли путались. Уткнувшись в грязную подушку и натянув плед, я мечтал лишь уснуть. Но смесь антидепрессантов и алкоголя сыграли с организмом злую шутку: тело находилось в состоянии анабиоза, но мозг работал на полную, подсовывая мне неестественно яркие и объёмные образы… Вот мы с моей Маргаритой следим, как кислотно-жёлтая листва осыпается на безмятежную гладь маленького прудика, вот мы с букетом увядающих цветов скользим сквозь залитые густым солнечным светом узкие улочки, вдруг я один сижу в баре, рассматривая будто сквозь аквариумное стекло неясные силуэты прохожих – под ручку и склонив голову на широкое мужское плечо мимо проплывает Юля; её ножки едва касаются заплёванного асфальта, а над головой покачивается шарик в форме сердечка. А разеваю рот в крике, но не могу извлечь из себя ни звука, колочу по стеклу, чувствуя, что должен остановить её. От этих бесплодных титанических усилий сердце начинает биться всё сильней, в груди разливается нестерпимый жар, будто в ответ воздушный шарик лопается с громким хлопком, в этот же миг взрывается и моё сердце. Всё, что я успеваю увидеть – непослушный завиток её волос над шеей, который так любил приглаживать ладонью.
Конец ознакомительного фрагмента.