Цыган

Калинин Анатолий Вениаминович

Хотя таких, как этот бухгалтер и этот кладовщик, вряд ли она когда-нибудь загрызет. В то время как их начальница, замечтавшись о Будулае, невидящими глазами уставилась прямо перед собой, они, обрадованные предоставленной им полной свободой, наперегонки друг перед другом спешат до следующей ярмарки запастись. Мало того, что недоливают, недосыпают и недовешивают, но еще и не забывают рассовывать себе по карманам вырученные от продажи меда, муки и сала радужные бумажки так, что только слепой может не увидеть их химии. Для Шелоро не потребовалось и пяти минут, чтобы ее расшифровать. По две бумажки каждый из них кладет в правые карманы своих полушубков,

а по одной в левые. Даже распродаваемый ими товар тает не с такой же быстротой, с какой распухают у них карманы. По две радужные бумажки в один карман и по одной в другой. Через две на третью. И еще неизвестно, какой у них карман предназначается для колхоза, а какой для себя. А эта дуреха сидит себе на подножке и мечтает о Будулае. Интересно, о чем она будет мечтать, когда председатель колхоза начнет по накладным сверять ее дебет с кредитом? Нет, до этого Шелоро совсем другого мнения была о Клавдии. Если она все еще надеется сойтись для совместной жизни с Будулаем, то семейка у них окажется что надо. Наживут вдвоем столько, что потом не только детям, но и внукам голодовать хватит.

У Шелоро уже не хватало зла молча стоять и наблюдать, как химичат бухгалтер и кладовщик. Обойдя машину, она дотронулась до плеча Клавдии.

— Тебе что, милая, не терпится в казенный дом загудеть? — И она выразительно сконструировала перед ее глазами из пальцев решетку.

Вскидывая голову, Клавдия удивленно взглянула на нее затуманенными глазами.

— Ты еще здесь?

— Ты лучше не на меня пялься, а на своих подручных посмотри, — посоветовала ей Шелоро.

С утра уже немало всего и всякого успела, насмотреться на ярмарке Шелоро. Но даже и тогда, когда от прикосновения ее батога вдруг взлетели над ярмарочной площадью две пыжиковые шапки, она не испытала такого удовольствия, какое испытала теперь, услышав раскаленный от возмущения и гнева голос Клавдии:

— А ну-ка, выворачивайте карманы, химики. Нет, давай я сама их выверну. Вы думали, я заснула? Я вам обещала, что выведу на чистую воду, а теперь у меня и свидетель есть. И ты тоже оба кармана выворачивай, пока я тебя самого наизнанку не вывернула. Обратно я вас прямо к Тимофею Ильичу представлю. Шелоро! Иди-ка сюда, Шелоро!

Но Шелоро уже далеко была. Она опять узнала в бешено сверкающей глазами и полыхающей румянцем Клавдии истинную казачку и могла спокойно продолжать свой путь по ярмарке. С сознанием исполненного долга и с чистой совестью раствориться в многоцветной и многоликой толпе.

Ярмарка шумела и бурлила, завораживая взор. Конечно, предвоенные ярмарки были и богаче, и веселее, а может быть, теперь это только казалось ей… Но и на этой, распустившейся посредине площади громадным тюльпаном карусели детишкам, которых взяли сюда с собой родители, можно было покружиться на белых, вороных и рыжих лошадях с золотой и серебряной сбруей. И об этой большой новогодней елке на дощатом помосте, увенчанной хрустальной звездой, надо не забыть рассказать дома своим ребятишкам и Егору. Не говоря уже о забившем всю Соборную площадь с боковыми переулками мычащем, хрюкающем, кудахтающем товаре на любой выбор, И еще рассказать Егору в подробностях, как, не успев расстаться с Клавдией, она вдруг лицом к лицу столкнулась на ярмарке с Настей.

Вот так прямо и выскочила на нее, выдавленная толпой, как пробка из бутылки. Настя остановилась перед Шелоро лицом к лицу с хозяйственной клетчатой сумкой в одной руке и с перекинутыми через другую руку коричневыми полусапожками с белыми

отворотами. Шелоро так ошеломила эта новая встреча, что она не нашла ничего лучшего, как сразу же и выпалить ей:

— А я только что здесь твою соперницу видела.

И тут же она раскаялась в своих словах.

— Ты сперва поздоровайся, — враждебно сказала Настя. — Никакой соперницы у меня здесь нет.

Шелоро поспешила поправиться:

— Ну не соперницу, а приемную мать твоего племянника Вани. — Шелоро оглянулась. — Она тут близко тоже с машины торгует.

Вдруг Настя, мрачно глядя на нее, спросила:

— Будулай у нее на квартире стоит?

— Кто тебе сказал?

Настя усмехнулась.

— Ты же знаешь, что у цыганского радио перебоев не бывает.

— Но она такая же ему жена, как ты Михаилу.

— А тебе откуда это известно?

— Оттуда же, откуда и тебе. Он ей за квартиру платит, — чистосердечно солгала Шелоро.

— Все равно они в одном доме живут, — сказала Настя, глядя на нее с такой ненавистью, что у Шелоро от жалости к ней заныло под лопаткой. Бедная девочка, мало того, что потеряла голову от мужика, который почти вдвое старше ее, но еще и так терзается из-за ревности. Вся истаяла, как одна из тех же свечек, которые Шелоро только что видела, проходя по ярмарочной площади мимо распахнутых настежь дверей собора, в котором служили обедню. Если и дальше так будет продолжаться, то скоро она совсем может себя погубить, сгинуть в этом проклятом городе, в котором ей и без того, видно, живется несладко. Не от добра же она вышла и на ярмарку для продажи своих полусапожек. Шелоро захотелось успокоить Настю.

— Это еще ничего не доказывает. Если он своего родного сына не узнал, то до нее ему и подавно дела нет. На твоем месте я бы сейчас сама к ней подошла и все узнала.

— Нет, я не стану подходить.

— Ну и зря. — Дотронувшись рукой до полусапожек у Насти на руке, Шелоро захотела удостовериться: — Тридцать восьмой?

Настя кивнула и, с явным желанием оправдаться в глазах Шелоро, пояснила:

— Я забыла, что импортные всегда надо брать на номер больше, и даже не примерила, а когда дома стала надевать, оказалось, жмут.

Шелоро удивилась.

— Смотри-ка, я против тебя вдвое толще, а выходит, нога у меня на номер меньше. С шестнадцати лет только тридцать седьмой ношу. — Сняв у Насти с руки полусапожки, она стала с восхищением рассматривать золоченое клеймо: «Будапешт». — Я такие уже давно ищу, так и не попадались. К нам в сельмаг, как ты знаешь, обувь только с фабрики имени Микояна привозят. Можно примерить? — И тут же, сняв свои большие черные сапоги, она, нагибаясь, поочередно надела один и другой полусапожек, застегивая и расстегивая на них серебристые змейки. — И в икрах как раз. За сколько продаешь?

Впервые за все время Настя слабо улыбнулась.

— За сколько взяла. Там чек.

Шелоро сунула руку в полусапожек и, доставая чек, поднесла его к глазам, но тут же и отстранила.

— Тебе я и без всякого чека поверю. — Она дотронулась до своего полушубка, под которым у нее была спрятана сумка с деньгами, и сразу же отдернула руку. В сумке у нее было семь с половиной тысяч наторгованных на ярмарке рублей, но не могла же она, вопреки доверию, оказанному ей генералом Стрепетовым, хотя бы и временно позаимствовать из них сто рублей. — Жаль, что таких денег у меня нет с собой. У меня только четвертной. Думала, нагадаю, а карты дома забыла. — Шелоро опять нагнулась, чтобы снять полусапожек, но Настя остановила ее.