Цыган
Шрифт:
— А это у вас не кузня?
— Кузня.
— А почему замок на ней?
— Кузнеца нет.
— И давно?
— Второй год.
— Уволили его или сам ушел?
Ответы ее спутницы становились все более неохотными и глухими:
— Сам.
— Значит, мало платили ему?
— Нет, не мало.
— А почему же тогда он ушел? — И, не получив на этот вопрос никакого ответа, Шелоро вздохнула: — У меня муж тоже хороший кузнец. У вас тут колхоз или уже совхоз?
— На этом краю колхоз.
— А председатель дюже строгий или ничего?
Женщина опять не ответила Шелоро,
— Как ты думаешь, он мог бы моего мужа к вам в колхоз взять?
На это ее спутница твердо ответила:
— Нет.
— Почему? — И, не получая ответа. Шелоро даже приостановилась, сообразив — Может быть, у вас и до этого кузнецом был цыган?
Ее спутница только коротко кивнула, прибавляя шаг. Но Шелоро все поняла:
— А!
На этом все ее расспросы и прекратились. Всю остальную часть пути они шли уже молча.
Все, что только может быть наготовлено в доме на несколько дней вперед, было извлечено из погреба и выставлено на стол под большой яблоней во дворе перед этими ребятишками, черными, как грачата. И все же еще окончательно так и не угасал в их глазенках этот сухой блеск, хватающий за самое сердце. И до чего же вдруг могли напомнить они те, другие глаза, принадлежащие когда-то такому же, но теперь уже совсем большому грачонку.
Все подобрали: и целую большую кастрюлю борща, разогретого ею для них на летней плите во дворе, и две сковороды жареной картошки, залитой двумя десятками яиц. И теперь кружка за кружкой поглощали молоко, которое у нее всегда отстаивалось в погребе в махотках на сливки. Даже грудному ползунку и тому оказалось мало одной кружки.
А Шелоро тоже сидела рядом со своими детьми под яблоней за столом, почти не ела ничего, чтобы им досталось больше, и потихоньку наблюдала за хозяйкой, удивляясь этой щедрости и теряясь в догадках. За свою многоопытную жизнь ей приходилось встречаться с разными людьми: и с добросердечными, и со скаредными до последней степени, и с теми, доверчивыми, которых ничего не стоило обмануть, и, наоборот, с другими, которые натравливали на нее и ее детей собак. Но с подобным она сталкивалась впервые. К такому обращению она не привыкла. Как если бы она приехала в гости к своей родной сестре и та не знает, как же ее еще получше угостить вместе с ее многочисленным потомством.
Какая-то женщина, проносившая мимо по улице на коромысле ведра, с любопытством заглядывая через забор, крикнула хозяйке:
— Нюра приказала, чтобы ты сейчас же верталась на птичник!
Шелоро понимающе усмехнулась:
— Строгая у тебя дочка. Боится, как бы ее мать цыгане с собой не увели.
Но все-таки пришло наконец время насытиться и для этих грачат, и они уже могли отвечать на вопросы:
— Тебя как зовут?
— Егор.
— А тебя?
— Таня.
— Ну, а вас, конечно, Миша и Маша, да?
Шелоро, улыбаясь, подтвердила:
— Смотри, как ты угадала.
Ничего, понятно, необычного в этом не было: почти в каждой цыганской семье детишкам давали такие имена. И люди об этом знали.
И только самый маленький еще не мог принимать участия, в этой беседе с чужой тетей. Мать спустила его с колен, и он теперь проворно путешествовал на
Дети были как дети. Наелись и вот уже болтают под столом ногами, исподтишка, незаметно для материнских глаз, подзуживая и шпыняя друг дружку. И даже имена у них такие же, как у русских детей. Но оказывается, что эти грачата, отвечая на вопросы, еще приучены были не забывать и той черты, за которую чужим взрослым не полагалось переступать, испытывая их откровенность.
— А как же, Егорка, твоего отца зовут?
Грачонок только на одно мгновение сверкнул своими глазенками в сторону матери, переставая болтать под столом ногами. Шелоро поощрительно улыбалась. Но он все же на всякий случай ответил так, как был приучен!
— Не знаю.
— Может быть, и ты, Таня, не знаешь, как зовут отца?
Тот же стремительный просверк в сторону матери и тот же ответ:
— Нет.
— Ну, тогда, значит, мне самой придется отгадать, как вашего отца зовут.
Теперь уже грачата, вступив в игру, с нескрываемым веселым любопытством смотрят на эту тетю, наперед зная, что ей, конечно, ни за что не удастся отгадать.
— Его зовут так же, как и тебя, Егор.
Улыбка, играющая на губах у Шелоро, останавливается как приклеенная. Во второй раз эта женщина угадала правильно. Но в конце концов ничего необычного и в этом нет. Кому же не известно, что почти во всех семьях мальчикам-первенцам чаще всего дают имена их отцов!
— Тебе бы надо цыганкой быть, — смеется Шелоро.
— А в школу, Егорка, ты уже начал ходить?
И снова этот просверк черной молнии. Шелоро подхватывает:
— Нет, им с Таней еще только осенью идти. Они у меня двояшки. Но в детский садик там, где мы завсегда живем, они ходят. — Шелоро заискивающе поясняет: — Это мы только на летнее время трогаемся трошки поездить по степи, вспоминаем старинную жизнь, а зимой постоянно на конезаводе живем, за Доном. — И, боясь, что ей могут не поверить, она начинает нанизывать подробности, какой у них там на конезаводе за Доном, где они постоянно живут, детский сад: — Двухэтажный, как городской. — Она горделиво кладет руки на кудрявые спутанные головки Миши и Маши. — Их там и под пианину учат танцевать. А во дворике наш начальник, генерал, приказал специально для них бассейну сделать. У нас там такой речки нету, как у вас, одни озера и ставки. А свою заведующую они не иначе как мамкой Настей зовут. Своих детишек у нее пока нету, еще не нажила, так она об чужих еще дюжей беспокоится, чем родная мать, хоть и тоже цыганка. Но теперь она, слава богу, уже замуж вышла, и у нее пойдут свои дети.
Чисто женское желание высказаться на эту тему до конца мешает Шелоро обратить внимание, как при этих словах окаменевает лицо ее слушательницы, взгляд ее убегает куда-то в сторону и губы смыкаются твердой складкой. С заблестевшими глазами Шелоро наклоняется к ней через стол:
— Все там у нас так и ожидали, что она за одного замуж выйдет, а она взяла и выскочила за другого.
Шелоро польщена, что ее рассказ не оставляет эту женщину равнодушной:
— За кого же?
— Не за цыгана, а за одного русского шофера.