Цыган
Шрифт:
Опять одинокий тусклый луч бежал впереди шатра на колесах.
— Вот ты, Егор, всегда меня моей дуростью шпыняешь, а сам, если что, норовишь из-за моей юбки выглядать. Так спокойнее тебе. На словах какая-нибудь полурусская цыганка Настя у тебя и самая грамотная, и самая умная, а без Шелоро ты ни шагу. Знаешь, что она в любой иголке дырочку найдет и скорее, сама десять раз обманет, чем кто-нибудь сможет ее обмануть. Ты развесишь свои лопухи и веришь всему, что тебе лепят, а Шелоро, кто чего стоит, сразу может понять.
— Все они, начальники, одинаковые.
— Вот и нет. Я знаю, что ты его больше всего боишься, Егор. Не отворачивайся, знаю я.
— Смотри, бричку опрокинешь.
— Стыдно тебе сказать, как будто я тебе не жена. А вот я его ни капельки не боюсь. Совсем не боюсь.
— Ну и радуйся. Еще поглядим, как ты будешь радоваться, когда на место приползем.
— Поглядим. Но только я и сейчас могу тебе сказать, что бывает просто начальник, а генерал Стрепетов — человек.
— А еще обижаешься, когда я тебя дурой назову, Я бы тоже человеком был, если бы мне генеральская пенсия каждое двадцатое число по почте приходила. Да в придачу еще за свою должность гребет.
— Ох и сволочной же ты, Егор.
— Но, но!
— Не грози. У меня свой есть. — Она легонько помахала перед ним кнутом. — Он ведь лично тебе, — Егор, ничего, кроме хорошего, не сделал.
— Разве я чего-нибудь набрехал на него? Я только сказал, что за такие червонцы тоже всем бы только одно хорошее делал.
— Он свои червонцы не в карты выиграл. И орденов у него на груди за целых три войны набралось.
— Может, ты еще что-нибудь про него знаешь?
— Пока еще не знаю.
— Смотри.
— Но я давно уже знаю, что тебе ничего не стоит мне любые штаны прицепить.
— Ладно, хвали дальше.
— И похвалю. Ты же за своими кобылами не валишь, как он чуть ли не каждое утро по дороге на работу первым делом в детский садик заходит с детишками за их столиками посидеть. Беседует с ними, как со взрослыми. И с нашим Данилкой тоже.
— Своих внуков не нажил, вот и тешит свою старость.
— А ты знаешь, что у него первая жена с двумя близнецами в эшелоне сгорела?
— Откуда ты и это можешь знать?
— Цыганское радио сказало. И еще оно передавало, как он прошлым летом за-ради нашего конезавода воздержался звездочку Героя получить.
— У него и так уже есть.
— Это за войну. А мог бы и за геройский труд иметь. Тогда бы у него на родине в станице еще при жизни памятник из меди стоял.
— Не из меди, а из бронзы.
— Главное, что при жизни. Подумать только, человек стоит и на памятник смотрит, а памятник на него. Но генерал Стрепетов ответил, что полтора плана зерна он государству уже вывез, а на два своего согласия не может дать, чтобы не оголодить на зиму племенные табуны.
— Лучше бы тебе, Шелоро, об этом поменьше знать. За
Впереди сквозь дождь едва выступали гривы лошадей. Шелоро оглянулась на шатер.
— Ты батареек не жалей, Егор, посвети еще разок, глаза у него открытые или нет. Я больше всего боюсь, что наши детишки у него, уже мертвого, на плечах спят. Я потом тебе десять батареек из Ростова привезу.
Луч фонарика, вспыхнув в руке у Егора, забирается под брезентовый полог, но так ничего и не успевает осветить в глубине шатра, потому что тут же и слабеет, гаснет.
— Смотрит? — тревожно спрашивает Шелоро.
— Еще и как! — уверенно отвечает Егор. — Ты же сама видела, что он всю дорогу с открытыми глазами лежал. — Для вящей убедительности Егор добавляет: — Как у волка горят.
Еще почмокали копыта по грязи.
— Жалко его, но сам же он и сделал себя одиноким. Сам от своего сына бежал. Сам не захотел жить, как все другие люди живут. Сам все время отказывается от своего счастья.
— Нет, Шелоро, он не одинокий. Какой же он был бы своему Ване отец, если бы взял и всю ему жизнь поломал. До этого Ваня всегда знал, что он русский, и уже привык, что его отец на войне погиб. По-моему, Шелоро, и от всех других цыган он тоже не откололся, а просто…
Шелоро поощрила:
— Говори, говори, я все пойму.
— Ну вот, — подхватил Егор, — ты ведь знаешь, за что он свои ордена получил?
— Это все цыгане знают. За то, что из всех разведчиков самым смелым был.
— Вот, вот, — еще больше обрадовался Егор, — а теперь, значит, наши цыгане его, как бывшего разведчика, тоже послали по дороге чуток впереди посмотреть, как надо дальше жить.
— Никто его не посылал, Егор.
— А божилась, что всё-всё поймешь. Значит, должны были послать, а это все равно. Потому что, Шелоро, многие из нас еще тянут не за ту вожжу. А он знает, за какую надо тянуть.
— И мы же сами ему за это вместо ордена…
— Да. Еще много времени должно пройти, пока и все другие цыгане поймут, потому что… — Егор не договорил, устав от этого трудного для него разговора.
На этот раз не сразу собралась с мыслями и его подруга, а когда она наконец заговорила, откровенная гордость сплелась в ее голосе с восхищением.
— Вон ты как все это придумал, Егор. Всем людям за один раз не докажешь, что к чему. Все, Егор, на конезаводе — и цыгане и русские — думают, будто ты у меня всю жизнь под каблуком, а ты…