Да в полымя
Шрифт:
Когда я был на первом, лестница под ногами дрогнула, сверху послышался треск – или… показалось? Нет, затрещало снова, гулкий, протяжный вздох разнесся эхом.
Впереди маячило светлое пятно выхода: дверь подперта кирпичом… за ней – деревья, машины. К подъезду торопятся двое пожарных. Торопятся? Бегут, но очень медленно. Я посторонился.
Застывшие у "скорых" врачи. Толпа за оцеплением. Они не двигаются! Никто!
Ребенок на руках шевельнулся, я взглянул на него и… слабость разлилась по телу, превращая в студень, в желе. Меня, как боксера на ринге, послали в нокаут сокрушительным и внезапным ударом. Я очумело
Мальчишка не тот! Похож на прежнего, но… сильно повзрослел, вытянулся, щеки запали. Темные волосенки, еще недавно коротко остриженные, свисали неряшливыми прядями.
Что это? Отчего? Как?! Неужели…
Я почти выронил свою ношу. Теперь и я?!
Двое в белых халатах… зареванная женщина… чернявый пожарник в форме. Везде люди – слева, справа, впереди. Сейчас они увидят…
Озираясь, я отступил. Если они поймут, что… На меня нацелились дула камер. Развернувшись, я кинулся обратно, промчался мимо подъезда и – дальше! дальше! – за угол дома, во двор следующего…
…в изнеможении прислонился к столбу, ощущая затылком холод металла. Сполз на землю. Где я?.. Зачем я?.. – спросил, поднимая голову к небу. Небо хмурилось, тучи наползали друг на друга, грязные, косматые. На разгоряченный лоб упала капля, заструилась по щеке соленой влагой. Вторая, третья… Начался дождь.
Ветер швырнул в глаза водяную пыль; по тротуару несся, подпрыгивая и пытаясь взлететь, красный пакет. Лоскут пламени, в котором, быть может, остался… враг. Николаев.
Что случилось?.. Почему он…
И почему я?! Я!!!
Мне больше некого обвинять.
Я поднялся. …по обезлюдевшей улице… навстречу непогоде… упрямо стиснув зубы… …убийца! …убийца!!
Мне есть кого обвинять.
Мне есть кого хоронить.
Почему я не сгорел? Почему?..
Дождь хлестал по лицу, волосы слиплись неопрятными сосульками, и за шиворот бежали ледяные струйки.
Дождь… капли… горечь… ненависть. Слезы на щеках. Но глаза сухи. Это дождь, просто дождь.
Глаза сухи. Горечь… ненависть… К себе, к нему.
Чем я жил? Чем мог жить? Чем жил он?
Спасатель? Убийца?! Не суди, и не судим будешь. Когда идет дождь, не видно слёз. Глаза сухи.
Небо плакало вместо меня, вымывало грязь, гарь и ненависть. Оставляя пустоту в душе. Не огромную, но и не маленькую. И пустота эта требовала заполнения.
Я брел, ничего не видя перед собой: по лужам, газонам, на красный свет… Перед глазами отрывистыми, яркими вспышками стробоскопа мелькали дни и годы. Настоящее. Прошлое. Несбывшееся. Мысли разбегались, ни на чем не задерживаясь, звуки улицы слились в невнятный гул. Бесконечные перекрестки, шеренги домов, люди-манекены, марионетки… воздух прошит серебристыми нитями, росчерки капель – автоматной очередью, стаи машин… бензиновая пленка, кипение пузырей… бензин отблескивает радугой, из всех цветов – первые три.
Очнулся на Московском проспекте.
– Иди отсюда! – меня слегка ткнули под ребра. Охранник у дверей супермаркета поигрывал дубинкой. Глянув на чучело в зеркальной витрине, я пригладил встрепанные волосы. Чучело повторило жест. На ладони остались черные разводы.
– Проваливай, – буркнул охранник.
Дождь закончился, накрапывал изредка, и прохожие складывали зонты.
Идти было некуда и незачем. Приютят, обогреют, накормят, но не хочу. Побыть
В кармане запиликал мобильник. Экран был темным, панель оплавилась, но как ни странно, телефон работал. Звонила жена.
– Нина, со мной всё хорошо, родная… – бормотал я как в полусне.
– Боже, Игорь! – рыдала она. – Я уж похоронила тебя! Сережа Виноградов, он сказал… Я звоню, звоню, ты не отвечаешь! Где ты? Что с тобой? Ты жив, какое счастье!
– Успокойся, милая, – шептал я. Прохожие косились на мою вымокшую, с подпалинами, одежду – куртка на голое тело, изгвазданные джинсы – и обходили стороной.
– Я обзвонила все больницы, где разместили пострадавших, а тебя нигде, нигде нет… – всхлипывала она, не веря еще до конца. – Ты где? Я приеду, заберу тебя!
– Нет, не надо, – отговаривал я. – Переночую у друзей.
Видеть людей, говорить с ними я не мог, не хотел. На душе было противно и мерзко. Убийца… палач… Рассудок выталкивал новое знание, цепляясь за старую, прежнюю жизнь. Однако я снова и снова возвращался к осмыслению того, что случилось.
Ветер трепал куцые безлистые кроны, гнал мусор по мостовой, рябил воду в лужах. Шарил за пазухой холодными пальцами и гудел в водосточных трубах. Тучи не спешили расходиться: висели рыхлыми комьями, низкие, давящие. Я бродил по городу и нисколько не мерз. Как долго? Не знаю. В памяти ничего, кроме мучительной пустоты и бесконечных вопросов. С каждым шагом, каждой мыслью я всё глубже погружался в сумрачный омут и до того извел себя, что едва смог вырваться. Трясина чавкнула, отпуская. Зыбь на поверхности, зыбь… Ты на берегу. Не оглядывайся. …с размаху – по кирпичной стене, разбивая костяшки. Боль отрезвила. Я смотрел на кровь и чувствовал: стало легче. Перестань! Слышишь?! Что угодно – только не думать, не прокручивать в голове, не оценивать. Нужны действия: примитивные, грубые, на уровне рефлексов. Разговор ни о чем, глупые шутки, сигареты, алкоголь. Вливать в себя стопку за стопкой, чтобы хоть ненадолго… Чтобы забыть.
Сотовый щурился бельмом экрана. Кое-как, с третьей попытки удалось набрать номер Виноградова.
– Ты куда пропал, Лаврецкий? – обрадовался он. – Я-то думал: кранты. А жена твоя… Ты Нинке звонил? Ну даешь, везунчик! Переночевать? Не вопрос. Дуй ко мне, буду после обеда. В редакции сейчас буча, ты подожди, лады? Деньги-то на дорогу есть?
Я заявился под вечер. Виноградов работал: перекатывая во рту измусоленную папироску, лихорадочно стучал по клавиатуре; длинная челка спадала на лоб, и он яростно отбрасывал ее каждые две минуты. Дверь была открыта – мне не пришлось тарабанить кулаками и ногами, сбивая чужое вдохновение и беспокоя соседей.
Он настолько увлекся, что не заметил моего прихода. Я присел на диван: в таком состоянии Виноградова лучше не трогать, бесполезно. Закутался в плед, который лежал в изголовье. На улице, под дождем я не мерз, а в теплой квартире – знобило. Продрог так, что зуб на зуб не попадал.
Обнаружив меня, Сергей не удивился.
– Знаешь новость? – заорал вместо приветствия. – Николаев погиб! Готовлю материал.
– Что?.. – выдавил я.
– Погиб, говорю! Вынес ребенка – и назад, за жильцом из соседней… – Виноградов окинул меня подозрительным взглядом.