Дагги-тиц
Шрифт:
— А если он не захочет?
Дядя Сережа ответил не сразу. Впервые что-то сбило его уверенность.
— Да… это вопрос… — И он шагнул к двери Инкиной комнаты. Спросил с порога: — Можно к тебе?
— Да, — глядя в потолок, сказал Инки. (Под потолком, зацепившись ногами за леску, висели вниз головой красные, как морковки, Сим и Желька; они смотрели с веселым любопытством. Но Инки внутри себя веселья и любопытства не ощущал, холодновато было…)
Летчик вошел, сел на табурет спиной к окну. Его лицо на фоне серого, но резко-светлого дня было почти неразличимо.
— Можно вопрос?…
Инки чуть шевельнулся: можно, мол… Сим и Желька насторожили уши на перевернутых, с обвисшими волосами, головах.
— Вопрос номер один: как тебя называть? — по-прежнему ровно и негромко спросил дядя Сережа. — Я заметил, что при слове «Кеша» тебя коробит…
— Коробит. Меня зовут Смок… — (Не говорить же ему «Инки».)
— А меня Сергей. Годится и по фамилии — Егошин. И не надо «дядя», звучит глуповато. И можно на «ты».
— Понял, — отозвался Инки, обмениваясь взглядами с Желькой и Симом. Те покачивались (а ходики говорили «дагги-тиц»). «Буду звать «Егошин», — решил Инки.
— Вопрос два. Раз ты человек понятливый, то сообразил, я думаю, что мы с твоей мамой теперь муж и жена…
Инки опять молча шевельнулся: нетрудно, мол, догадаться.
— Ну и… — сказал дядя Сережа (то есть Егошин).
— Что?
— Как ты к этому относишься? — спросил Егошин, и стало вдруг заметно, что ровность его тона не столько от крепкого характера, сколько от зажатой неловкости.
— Никак, — честно сказал Инки. — Она в таких делах со мной не советуется…
— Жаль… — откликнулся Егошин. И поскрипел табуретом.
Инки шевельнулся третий раз: не знаю, мол, что ответить.
— А… тогда еще хочу спросить. Если не секрет, конечно… Зачем тебе нужна была та муха… Из-за которой скандал.
Сим и Желька повисли неподвижно. Ждали: скажет ли Инки «не твое дело» или… Инки знал, что коротко сказанная правда порой решает вопросы лучше всякой ругачки.
— Муха жила в этой комнате. Любила качаться на маятнике. Я к ней привык. А она ко мне… — (Тронуть бы висок у глаза, ну да ладно…) — Потом она… умерла… Я решил закопать, положил в коробок, чтобы после уроков… А в школе с утра обыск, против курильщиков…
— В принципе ситуация понятна… А что, объяснить там все это было нельзя?
— Там? — сказал Инки. — Кому?
— Ясно. Про это вопросов больше нет. Вернемся к прежнему… Мы с твоей мамой любим друг друга.
Сим и Желька закачались вразнобой. Потом замерли.
— Ну и… на здоровье, — согласился Инки (хотя сперва чуть не сказал «мне-то что»).
— А ты ведь тоже любишь ее… маму…
Инки всегда было неловко говорить про любовь. Про всякую. Он промолчал, как бы спрашивая: «И что дальше?»
— И, значит, вот что. Самое правильное: всем троим нам жить вместе. Одной семьей…
Инки помнил слышанный недавно разговор.
— Надо будет куда-то ехать?
— Надо. В Южнодольск. Рядом с ним поселок Брюсово и аэропорт, обслуживает местные линии. Там я и обитаю…
Инки подумал.
— Нет. Здесь у меня вот… своя конура, а там я не знаю что…
— Там конура будет не хуже.
— Нет. Чего там хорошего…
— А здесь? — жестковато спросил Егошин.
— Мать не хочет, чтобы я жил с вами.
— Она… хочет. Но боится…
— Чего?
— Будто ты и я не поладим друг с другом. А чего нам делить?
— Много чего, — рассудил Инки. — Получится, что ты вместо отца. А из меня сам видишь какой сын…
Похоже, что Егошин слегка обрадовался:
— Так из меня папаша тоже никакой. Опыта нету. Но ведь можно существовать без этого… без детско-родительских отношений, а просто в согласии. Не отравлять друг другу жизнь, вот и все.
Сим и Желька закачались в одном ритме. Кажется, были согласны («Только не забудь там натянуть для нас леску», — напомнила Желька. Она своей рассудительностью напоминала Полянку). Инки лег на бок, чтобы лучше видеть Егошина. Но лицо у того все равно было плохо различимо.
— Ты летчик?
— Был. А теперь диспетчер в аэропорту. После аварии… Кой-какие нелады с позвоночником.
Инки чуть поморщился. Не хотелось о страшном. И все же спросил:
— Серьезно было?
— Что?
— Ну… авария…
— На «Ан-два» зачихал мотор, зацепили за верхушки. Никто не покалечился, только вот у меня позвонки…
— Жалко, что ты не летчик.
— Жалко. Но диспетчер — тоже должность нешуточная.
— Я подумал: был бы летчик — может, прокатил бы… — страха после рассказа об аварии у Инки не появилось. А слова эти он сказал вроде бы полушутя, никакой зависимости от Егошина он не хотел.
— Можно будет и сейчас устроить. Друзей-то немало… — откликнулся Егошин. Без лишней поспешности, без обрадованности от того, что «значит, мы договорились?». Просто как о рядовом деле. — Да мы, кстати, и отсюда полетим на самолете. Со знакомым экипажем. Это лучше, чем трястись в автобусе несколько часов…
Инки глянул вверх, но Сим и Желька исчезли (обормоты!). Видимо, подумали, что вопрос решен. А ходики тикали уверенно (вот что значит настоящая гиря; а в речи Егошина — Инки вдруг понял это — проскальзывали нотки, похожие на интонации Бориса, хотя внешне Егошин и Борис были ничуточки не похожи).
И, надо признаться, жить все-таки лучше, когда мать рядом. Несмотря на ее тисканье, ласки или грозные окрики…
— Только имей в виду: не вздумай когда-нибудь тронуть меня пальцем…
Егошин хмыкнул:
— Я, по-твоему, кто? Сумасшедший?
— И вот еще что…
— Что?
— Я там обязательно повешу эти часы.
Заморыш
У Егошина был отпуск, поэтому с отлетом не очень спешили. Мать устраивала всякие дела, Егошин тоже о чем-то хлопотал. Марьяна и Вик перебрались опять в свои общежития, но не надолго. Было решено, что после отъезда мать уступит им квартиру «на льготных условиях» — друзья все-таки. А сейчас каждый день Марьяна и Вик появлялись у Гусевых — помочь в чем-нибудь и просто «пообщаться». Егошин и Вик по вечерам брали иногда бутылочку, они сразу сделались приятелями. Инки чудилось порой, что у них в жизни раньше было что-то похожее. Может, со стрельбой и всякими чеченскими делами? Но об этом они молчали. По крайней мере при Инки…