Дагги-тиц
Шрифт:
А Инки вдруг толкнула догадка. Страшноватая, сразу обдавшая его тревогой — вроде той, что из-за остановившихся ходиков.
«Да нет же! Так не бывает!.. Чтобы такое совпадение…» Но почти сразу догадка стала уверенностью. Без всякой, казалось бы причины, однако: «Бывает… Так оно и есть…»
Хотя почему без причины? Много ли на свете взрослых людей, которые могут на улице сесть рядом с незнакомым пацаном, поговорить по-доброму и предложить в подарок гирю для часов?
— Полянка, Мелькер был какой? Ну, с виду?
Она сбилась.
Он быстро сказал:
— Кажется, я встречал Мелькера в Столбах. Весной. Похоже, что это он подарил мне гирю… И рассказывал про эту улицу… Полянка, он какой? — сказать опять слово «был» Инки не смог.
Полянка несколько шагов сделала молча, с опущенным лицом.
— Ну… незнакомым могло показаться, что некрасивый. Нескладный такой, длинный. Носатый, усатый… Но… мы-то знали, какой он по-настоящему.
Инки быстро кивнул: понимаю, мол.
— Усы… рыжие, да?
Она глянула испуганно:
— Да…
— А фотография есть?
— Есть, конечно. У Зои. Только у нее лучше не спрашивать, разревется. Она же любила его… ну, будто жениха. Может, и поженились бы, если бы… — Полянка по-детсадовски шмыгнула носом.
— А больше… ни у кого нет?
— Есть у Гвидона. Только… он иногда еще больнее, чем Зоя… Делается вдруг такой нервный. Они же с Мелькером были самые-самые друзья. Говорят, Гвидон у него жил долгое время, когда мама умерла, а отец запил. Ему тогда было одиннадцать лет… Когда Мелькера убили, Гвидон хотел кинуть бутылку с бензином в окно милиции. Зоя с него целый месяц глаз не спускала, еле отговорила…
Вот какие, оказывается, беды прятались внутри маленького ребячьего театра. А Инки ничего не знал!
— А я ничего не знал… Ты не говорила…
Полянка умудренно объяснила:
— Инки, про такое ведь не рассказывают сразу. Человек об этом узнаёт постепенно… Ну, когда живет среди других. Среди друзей…
«Да. Вот и я постепенно…» Инки не стал обижаться. Только сказал:
— Надо бы все же посмотреть на фото…
— Выберем момент и попросим у Гвидона…
Момент выпал через три дня, когда собрались у Зои, чтобы посоветоваться: снимать на видеопленку «Муху-Цокотуху» («и где для этого взять приличную камеру») или придумать что-то новое? Спорили, спорили (только Инки помалкивал) и решили, что новое лучше. Может быть, вроде «Принца и нищего» — там могли бы участвовать близнецы Славик и Ромка. Инки облегченно вздохнул: не надо больше при всех объясняться Мухе в любви (пусть она и Полянка!). Потом был перерыв, Зоя пошла ставить чайник, а Полянка поманила Инки на лестничную площадку.
Там, у окна между пролетами, стоял и смотрел во двор Гвидон. Полянка подошла, дернула за рукав и храбро (не так, как ожидал Инки) сказала:
— Гриша, послушай-ка. Инки хочет посмотреть фотографию Мелькера.
Гвидон медленно (как Егошин, когда у него болит спина) обернулся. Спросил невнятно:
— Зачем?
Лицо Гвидона было
— Он говорит, что, кажется, встречал его в Столбах. Там, где жил раньше…
Гвидон свел брови, хотел спросить что-то еще, но вдруг рывком расстегнул джинсовку. Достал из внутреннего кармана черную записную книжку. Вынул из нее снимок размером с сигаретную пачку. Взял в ладонь.
— Вот…
— Борис… — тут же сказал Инки. Потому что это и был Борис — живой, улыбающийся, знакомый.
— Ну… да, — лицо Гвидона стало помягче. — У него такое имя. А Мелькер — это он для нас…
— Конечно, — кивнул Инки чуть виновато. — Я не знал…
Гвидон опять отвернулся к окошку, но так, словно позвал Инки встать рядом. И тот встал. Почуял спиной, что Полянка ушла в комнату. Она всегда все понимала…
— А где ты с ним виделся? — глуховато спросил Гвидон.
— На улице Торфодобытчиков. У него там была любимая скамейка. А у меня… тоже… Вот и сошлись случайно… Он там прятал в тайнике сигареты…
Инки спохватился, что выдает «курительный» секрет Бориса, но тут же горько понял: «Теперь-то не все ли равно…»
— А о чем говорили? — прежним тоном сказал Гвидон.
— Да о всяком… Про мои часы. Я сказал, что у ходиков нет гири, а он обещал привезти в следующий раз…
— Привез?
— Да… Только я про это не знал до осени. Потому что не пришел, когда договорились, ногу повредил… А потом приходил много раз, но его не было… Я ходил, ходил. Не из-за гири, а так… А осенью догадался сунуть руку в тайник. А она там…
— И часы идут… с ней?
— Еще бы… — сказал Инки.
Потом они стояли молча. Внизу за окном были замороженные клены и железные гаражи, от которых, кажется, даже здесь пахло ржавчиной.
Инки вдруг почувствовал, что рука Гвидона обняла его за плечо.
— Спасибо… — выдохнул Гвидон.
Инки не удивился и не спросил, за что спасибо. Начал водить пальцем по стеклу. Гвидон свободной рукой взял его за ободранное запястье, придержал:
— Откуда такие царапины?
— А! Воевал с Алькой. С котенком… Он ласковый, только бестолковый…
Гвидон отстранился и смотрел уже иначе, с живым таким интересом.
— Цапает когтями, да?
— Ну да! Начинаешь гладить, а он давай отбиваться, будто его съесть хотят… Это не всегда, а если дурь найдет… Начинает вот так… — Инки согнутыми пальцами, будто кошачьей лапой, помахал в воздухе, выгнул спину и пошипел. Само собой получилось.
Гвидон засмеялся. Будто уже совсем другой Гвидон:
— Инки, ты по правде котенок. Ты покажи это Зое…
— Что?
— Свои кошачьи повадки.
— Зачем?!
— Она сразу навесит на тебя новую роль.
Инки тихо взвыл:
— Какую еще роль?
— Бродячего котенка Оськи…
Оська и Беатриска
Через неделю Инки сказал бестолковому Альмиранте:
— Все из-за тебя, мочалка драная…
Это было поздно вечером, когда Инки улегся спать, а соскучившийся Алька прыгнул ему на грудь.