Дагги-тиц
Шрифт:
Но сейчас была хлесткая злоба, и Лодька почувствовал, как он в глазах всех катится в яму. Даже в глазах Славика Тминова, который подошел и, держась за Лешку, слушал перепалку…
Борька спас Лодьку…
Потом во все годы, даже в старости, когда Бориса Аронского уже не стало на свете, Всеволод Глущенко вспоминал это с благодарностью. Несмотря на все, что было потом.
Борька ответил моментально. С прежней небрежностью:
— А ты сынок однорукого шпиона…
Да, это было спасение. Потому что Борькины слова, как
— Ребята, вы чё… — нерешительно сказал Синий. А Фома приподнялся:
— Эй… назад! — Ему, наверно, почудилось, что сейчас Арон и Севкин сцепятся в смертельной схватке. Но они и не качнулись друг к другу.
Не стали бы Лодька Глущенко и Борька Аронский кидаться друг на дружку с кулаками. Даже сейчас это было немыслимо. После того, как столько дружили…
Да Лодька и не думал про это. Наоборот, вся его душа, все нервы говорили Борьке спасибо. За то, что теперь виноваты одинаково. Оба вляпались в навоз, но общего презрения и ямы не будет. В такую яму можно угодить одному, а вдвоем там не поместишься…
— Язычки-то попридержали бы, — хмуро посоветовал Лешка Григорьев. — Думать надо головами, а не ж…
Лодька сделал вид, что не случилось ничего особенного. Посвистел, сплюнул в сторонку. Борька хлопнул последней картой о плаху.
— Гоголь и Цурюк, вы опять дурни…
— Это все он, ни фига не варит башкой… — Гоголь зыркнул на Цурюка. — Севкин, садись вместо меня, если хочешь…
— Не хочу. Домой надо…
И Лодька пошел домой.
Было ему гадко, но все же далеко не так, как могло быть, если Борька не сказал бы ответных слов.
Много раз Лодька гадал потом: были слова Аронского просто зарядом ответной злобы или Борька в самом деле пожалел бывшего друга? А может, пожалел внутренним каким-то чувством, сам того не понимая? Ответа не было…
Дома Лодька перечитал Стасино письмо. Погладил бумагу, как котенка. Сунул в карман. Подумал: «А что сказала бы она про наш поганый спор? Наверно скривилась бы: противно».
А впрочем, что теперь делать? Слово — не воробей…
Назавтра Лодька спал допоздна, а потом весь день перечитывал «Приключения Робинзона». Не ту всем известную книжицу, где сюжет кончается отъездом с острова, а толстое довоенное издание — там немало дальнейших приключений старого путешественника, в том числе странствия по Сибири и долгое житье в недалеком от Тюмени городе Тобольске.
«Робинзона», уезжая в Свердловск, Лодьке передал через Лешку Григорьева Атос. И сказал: «Пусть пользуется, он ведь у нас читатель, вроде меня… А мне пусть пожелает всего, что полагается…» Лешка эту книгу Лодьке отдал, когда тот вернулся из лагеря. Лодька обрадовался и малость удивился: вроде бы Атос никогда не выделял его особо среди других ребят, а тут вон какой подарок! С опозданием, но от всей души пожелал он Атосу «ни пуха, ни пера, ни двойки,
Теперь, после «Мушкетеров», история Робинзона казалась скучноватой. Зато помогла не вспоминать плохое, не думать про Борьку…
Глава 2. Всего щепотка…
Было воскресенье, но мама спозаранок отправилась на работу — готовить встречу автобусов с какими-то детсадовцами, которые возвращались с летней дачи.
— У всех людей выходной, а тебя опять пихают на ударный труд, — сонно пробубнил Лодька. — Это наверняка Гетушка, у нее не совесть, а навоз…
— Всеволод!
— И вообще сегодня работать грех, потому что праздник, Яблочный Спас. Тетя Тася вчера говорила…
— Тебя никто и не заставляет работать… Макароны и кисель в кухне на подоконнике. И не вздумай спать до полудня…
Лодька повернулся на другой бок, чтобы спать именно до полудня…
Но долгого и сладкого сна не получилось. В половине десятого вернулась из Голышманова, от родителей, Галчуха и тут же завела патефон (видать, дяди Кузи и тети Таси не было дома).
Лодька плюнул, поднялся, пошел на кухню. Погремел там умывальником и снял крышку со сковородки с макаронами. Макароны были посыпаны сахаром… Появилась Галчуха, включила чайник.
— Лоденька, доброе утро!
— Ужасно доброе… — Лодька всосал макаронину. — Ни свет ни заря запустила своего Пуччини. Выспаться невозможно.
— Засоня! Надо ловить последние летние деньки, скоро каникулам конец…
«Типун тебе на язык, еще почти две недели», — хотел заспорить Лодька, но из прихожей донесся аккуратный стук в наружную дверь.
— Это к тебе. Наверно, какой-то новый сердцегрыз, учуял уже, что приехала…
Лодька ускользнул от подзатыльника, втянул в себя еще одну макаронину и услышал от вернувшейся Галчухи, что «вовсе не меня, а тебя».
— Кто?
— Какой-то мальчик. В отличие от тебя довольно симпатичный.
Симпатичным мальчиком оказался Гарик Логинов. Он стоял у двери и смотрел на Лодьку молча и… как-то непонятно…
Он, Гарик, повзрослел за это лето. Ростом сделался почти с Лодьку, ходил в длинных, всегда поглаженных брюках, обзавелся привычкой часто причесываться. Но… в общем-то все равно остался тонкоплечим и тонкоголосым Фонариком, храбрым внутри и смирно-вежливым снаружи.
Сразу же шевельнулся в Лодьке мохнатый клубок беспокойства. Раньше Гарик никогда не приходил к нему. Вернее, забегал раза два с ребятами, но чтобы вот так, один…
— Ты чего, Фонарик? — слегка обалдело сказал Лодька вместо «здорово» или «привет».
Тот, кажется, был смущен, однако смотрел прямо.
— Лодик, у меня… у нас к тебе дело. Ребята хотят, чтобы ты пришел на Стрелку.
— Зачем?
— Ну, я же говорю: дело… Пойдем, по дороге я скажу.
Тревожное предчувствие стало сильнее. Лодька оглянулся на открытую дверь кухни:
— Галь, скажешь маме, что я ушел к ребятам на Герцена…
— Бродяга…
— Сама бродяга… — это он машинально. А Гарику сказал небрежно: