Дахака
Шрифт:
Наконец, та ответила:
– Господин не любит свет.
– Но ведь здесь ничего не видно!
– Господин не любит свет, – сухо повторила рабыня.
Девушка нервно сглотнула:
– Хорошо. Веди.
Она не ответила. Просто тихо развернулась и зашлепала к выходу. Арчита двинулась следом. Чем ближе они приближались к источнику света, тем больше жрица понимала – огонь горит в той самой комнате, где располагался широкий обеденный стол.
«Хоть ужинать не будем в темноте».
Добравшись до комнаты привратника, Арчита невольно бросила взгляд в сторону выхода. Теперь его загораживала
«Я и сейчас напряжена».
И что-то ей подсказывало – снаружи по-прежнему дежурят стражники. Верные воины старейшины, вооруженные копьями.
Взгляд скользнул по пустому помещению. Привратника не было.
«Где же все? Не верю, что Унташ живет в таком огромном доме лишь наедине с этой женщиной».
Подумать о том, с кем делит крышу над головой старейшина она не успела. Рабыня остановилась на пороге в комнату с широким обеденным столом. Теперь жрица видела, что тот изготовлен из кедра. Прекрасное и дорогое изделие.
«Господин не любит тратить шиклу».
Вновь пронеслись слова рабыни у девушки в голове. Что-то не очень похоже. Такой стол должен был обойтись хозяину в немалую сумму. Или он не любит тратить шиклу на что-то определенное?
Стол оказался заставлен всевозможными яствами, аромат которых будоражил разум. Несмотря на волнение, Арчита почувствовала, как сводит живот от голода. Она ничего не ела с самого утра, а прогулка верхом на свежем воздухе разыграла аппетит. Старейшина возвышался напротив. За обилием блюд и высотой стола трудно было сказать, на чем он сидел. Свет от пламени одного треножника играл на его бледном лице и разгонял окружающий мрак. Но одного источника было явно недостаточно. В комнате витал давящий полумрак. Не тот, который успокаивает и убаюкивает. Не тот, который передает романтический настрой. А тот, что заставляет напрягать все твои чувства и озираться в поисках угрозы.
– Приветствую тебя, жрица, – вальяжно произнес Унташ и указал пальцем на грубый стул напротив. На правой руке тускло блеснул золотой браслет. – Надеюсь, ты сумеешь по достоинству оценить мое радушие.
– Благодарю, старейшина.
На губах главы селения продолжала играть омерзительная усмешка, а его кожа казалась слишком бледной даже в полумраке зала. Арчиту вновь мысленно передернуло, однако голод это не притупило. Девушка приняла приглашение и села напротив. Стул оказался жестким, с твердой и неудобной спинкой. Словно его из-под палки мастерил пьяный крестьянин. Посуда также не отличалась изысканностью. Простые глиняные тарелки, горшки и кувшины без росписи. Ни бронзовых сосудов, ни медных кубков. Вместо них обычные кружки. Да и еда оказалась самой простой. Вода, козье молоко, пара тарелок с пшеничными лепешками, блюдо с вареными яйцами и еще несколько – с мясом баранины. Судя по прожилкам, довольно жесткое. Арчита быстро все это подметила, но была слишком голодна, чтобы отказываться. Да и не считала себя привередливой. В странствиях приходилось питаться много хуже. Но вот что не укрылось от ее взгляда, так это контраст. Застолье выглядело простым. И только кедровый стол, да его хозяин выглядели богатыми на фоне его. Словно Унташ потратил все состояние на собственную одежду и на этот стол. А на прочее не хватило.
«Господин
– Ты! – повысил голос он.
Арчита, уже собравшаяся опробовать яйцо, вздрогнула и подняла взор на старейшину. Тот смотрел куда-то мимо нее. Бритый лоб нахмурился, а тонкие брови сошлись на переносице. Глубокий взгляд синих глаз устремлялся в сторону выхода. Только теперь жрица поняла, что Унташ обращается не к ней, а к кому-то еще.
– Что встала? – тон хозяина дома оставался холодным. – Нам самим прислуживать себе?
– Иду, господин, – сухо ответила рабыня.
Арчита услышала позади звук босых ног, ступающих по полу. Вот теперь аппетит начинал пропадать. Однако она заставила себя взять яйцо и откусила добрую половину. Оно оказалось приятным на вкус. Или просто она сильно проголодалась.
– Налей мне молока, – потребовал старейшина.
Рабыня послушно взяла в руки один из кувшинов и стала заполнять кружку хозяина.
– Откуда ты родом, жрица?
Арчита замялась:
– Откуда я родом?
– Мой голос настолько пьянит тебя, что ты не можешь сразу расслышать? – усмехнулся Унташ.
Девушка почувствовала, как краснеет. Не от смущения. Высокомерие этого типа раздражало. Тем не менее, она не могла позволить себе грубить.
– Прости старейшина, – она отложила половинку яйца, – но не думаю, что это имеет значение.
– Ты хочешь что-то скрыть от меня?
Молоко заполнило кружку до краев. Рабыня поставила кувшин обратно на стол и отошла в тень. Женщина снова сцепила руки перед собой и уставилась в пол.
– Нет, – натянуто улыбнулась Арчита, – мне нечего скрывать.
– Тогда почему не хочешь усладить мой слух рассказом о себе? – Унташ отпил молока и причмокнул.
– Там не о чем рассказывать.
Девушка взяла остаток яйца и положила в рот. Стала медленно нажевывать.
Глаза Унташа сузились:
– Я хочу знать о тебе больше! Кто знает, быть может, ты не жрица вовсе, и я пригрел в своем доме проходимку?!
Арчита резко прекратила работать челюстями и проглотила остатки яйца. Ее глаза округлились, а брови взмыли вверх. Судя по расплывшейся ухмылке, Унташ остался доволен произведенным впечатлением.
– Я?! Проходимка?!
В голосе жрицы сквозило неподдельное возмущение.
Старейшина пожал мускулистыми плечами и отхлебнул молока:
– Поэтому и спрашиваю. Убеди меня в том, что я ошибаюсь.
– Ты не доверяешь своему смотрителю, господин?
Вновь эта омерзительная усмешка:
– Доверяй, но проверяй.
Арчита вздохнула.
«В чем-то он прав. Хорошо. Если ему так хочется…».
– Я из долины Синдху, – пожала она плечами и демонстративно отвернулась.
Унташ глянул на нее исподлобья, продолжая улыбаться. Кажется, его забавляла наигранная неприступность гостьи.
– Я хочу знать точнее.
«Хочу, хочу, хочу… какой мерзкий и самовлюбленный человек!».
Девушка обернулась к нему. Старейшина продолжал нагло пожирать ее глазами.
«Да что ты вылупился на меня, как жеребец на лошадь?!».
Она снова сдержалась и не подала вида. Страх перед старейшиной немного притупился. Теперь усмешка на тонких губах вызывала скорее раздражение, нежели ужас.