Дальгрен
Шрифт:
Он нагнулся к свету.
Сантиметр меди (звенья, вделанные в оптические детали, были медные) гласил: «producto do Brazil» [2] .
Это что вообще за португальский такой? – подумал он.
Еще посидел, взглядом скользя по блестящим хвостам.
Хотел было сгрести их, засунуть в карман джинсов, но три перепутанных ярда вытекли из ладоней. Он поднялся, отыскал самую крупную петлю, пригнул голову. Вершины и ребра куснули шею. Он собрал колечки под подбородком и ощупью (а в мыслях: руки-крюки,
2
Зд.: «Продукт из Брасилии» (искаж. португ.).
Посмотрел на цепочку, что петлями света свернулась под ногами. С ляжки снял самый короткий конец. Там петля поменьше.
Он подождал, даже затаил дыхание – а потом дважды обернул хвостом плечо, дважды предплечье и застегнул на запястье. Ладонью придавил звенья и бусины – твердые, пластмасса или металл. Волосы на груди пощекотали складку между фалангами.
Самый длинный хвост он пропустил через спину: цепочка покрыла лопатки холодными поцелуями бусин. Потом через грудь; опять через спину; по животу. Одной рукой придерживая хвост (тот все еще свешивался на камни), другой расстегнул ремень.
Спустив штаны до лодыжек, последним хвостом обмотал бока; затем правое бедро; и еще один круг; и еще. Последнюю застежку замкнул на лодыжке. Натянув брюки, подошел к краю, застегнул ремень и развернулся задом, готовясь спускаться.
Оковы чувствовались. Но когда он грудью прильнул к скале, они лишь расчертили его, но не порезали.
На сей раз он пошел туда, где расщелина была всего в фут шириной, и ступил далеко от края. Зев пещеры – лямбда лунного марева, обшитая лиственным кружевом.
Камни лизали ему подошвы. Один раз внимание рассеялось, но его вновь сосредоточила холодная вода вокруг ступни; звенья цепочки согрелись на коже. Он остановился, подождал, не станет ли теплее; но цепочка была нейтральным грузом.
Он шагнул в мох.
Его рубашка валялась на кусте; под ней кверху подошвой – сандалия.
Он сунул руки в шерстяные рукава; из манжеты мигнуло правое запястье. Он застегнул сандалию; земля увлажнила колено.
Он поднялся, повертел головой и сощурился, вглядываясь в сумрак:
– Эй?..
Обернулся влево, обернулся вправо, широким большим пальцем почесал ключицу:
– Эй, а куда?..
Вправо, влево; жаль, что он не умеет читать следы и сломанные веточки. Она бы не возвращалась той дорогой, которой они пришли…
Он выступил из пещеры в слоистую черноту. Она здесь пройти-то могла? – подумал он, сделав три шага. Но двинулся дальше.
Он принял дорогу за лунный свет в тот миг, когда нога в сандалии вонзилась в грязь. Босую он забросил на каменистую обочину. Выкарабкался на асфальт, одной ступней скользя по мокрой кожаной подошве, с шипением перевел дух и огляделся.
Слева дорога шла в горку меж деревьев. Он повернул вправо. Дорога вниз приведет его в город.
По одну руку лес. По другую, сообразил он, скользко прорысив шагов десять, – только древесная
Она стояла в самом центре луга.
Он сдвинул ноги – одна в сбруе и грязи, другая боса и в пыли; внезапно загрохотало сердце; он услышал, как удивленным вздохом огрызнулся на траву – сама, дескать, потише. Перешагнув канаву, ступил на плохо стриженную травяную щетину.
Она слишком высокая, подумал он, приближаясь.
Волосы вздыбились у нее над плечами; вновь зашелестела трава.
Ну да, она выше его, но все-таки не…
– Эй, я нашел!..
Она задрала руки над головой. На пенек, что ли, взобралась? На пьедестал?
– Эй?..
Она развернулась всем корпусом:
– А ты что тут делаешь?
Сначала ему почудилось, что она до бедер в грязи.
– Я думал, ты…
Но грязь бурая, как запекшаяся кровь.
Она взирала на него сверху вниз, хлопая ресницами.
Грязь? Кровь? Цветом ни то и ни это.
– Уходи!
Он гипнотически шагнул снова.
– Ты что тут делаешь? Уходи!
Пятна у нее под грудью – это что, струпья?
– Смотри, я нашел! А теперь ты скажешь, как меня?..
В пальцах она сжимала листья. И так высоко задрала руки! Листья посыпались ей на плечи. Длинные-длинные пальцы задрожали, и хрупкая тьма покрыла бок. Бледный живот вздрагивал вздохами.
– Нет!
Она отшатнулась, когда он потянулся к ней, – и застыла кособоко. Рука ее, ветвистая и ветвившаяся в десяти футах над ним, заволокла траву паутиной тени.
– Ты!.. – Вот что он попытался произнести; но изо рта вырвалось лишь дыхание.
Он посмотрел вверх, меж веточек ее ушей. С ее бровей посыпалась листва. Губы ее – толстая корявая культя, точно сук в фут толщиной отсекло молнией. Глаза ее – он раскрыл рот, запрокидывая голову, вглядываясь, – исчезли в вышине, сначала один, высоко-высоко, потом другой; короста век плотно сомкнулась.
Он попятился по жесткой траве.
Листик обгорелым мотыльком врезался ему в висок.
Шершавыми пальцами колотя себя по губам, он споткнулся, развернулся, выскочил на дорогу, снова глянул туда, где корявый ствол тянул к луне пятипалые ветвистые грабли, и бежал вприпрыжку, пока не перешел поневоле на шаг, и шагал – задыхаясь, – пока не восстановилась способность думать. А потом еще немного пробежал.
2
Не сказать, что у меня нет прошлого. Просто оно бесконечно дробится об ужасную и отчетливую эфемерность настоящего. В долгой стране, иссеченной дождем, как-то не с чего и начать. На бегу и на ходу по выбитым колеям проще не думать о том, что она сделала (что сделано с ней, сделано с ней, сделано), лучше уразуметь издали. И не столь было бы ужасно, если б на икре не осталось (приглядись я, увидел бы цепочку крошечных ранок, а между ними мгновения плоти; так я делал и сам, задев розу в саду) этой царапины.