Дальгрен
Шрифт:
За деревьями колыхались полосатые чудища.
Ниже по дорожке шли сияющие скорпионы.
Все больше деревьев заслоняли их свет, и еще больше деревьев, и еще.
Он посмотрел на нее и прежде тьмы различил отпечаток своей цепи по верху ее грудей. А затем двухлепестковым цветком, что поторопился раскрыться навстречу неверной недолговечной заре, они закрылись, хихикая, и хихиканье стало долгими, глубокими вздохами, едва она задвигалась снова. Когда она кончила, он накрыл их обоих углом одеяла.
– И ты знаешь, он пытался зажать мои деньги.
– Ммм. – Она примостилась к нему теснее.
– Мистер
Он толкнул ее в ногу, и Ланья сказала:
– Господи боже, ты все равно весь твердый… – и цыкнула.
– Честно. Конечно, они меня покормили. Может, расплатится завтра.
Но она взяла его руку и сдвинула вдоль тела; снова перепутавшись, их пальцы сомкнулись на нем, и она заставила его дергать и предоставила ему дергать. Положила голову ему на бедро и принялась лизать и покусывать его костяшки, сморщенную плоть мошонки. Он дрочил, пока ее волосы у него на бедрах не погрузились совершенно в некий растительный ужас, а потом проворчал:
– Ладно…
Кулаком трижды заехал ей в лицо, прежде чем уступил ей себя. Она просунула руки ему под бедра, ногами обняла его ноги, а он задохнулся и отпустил ее волосы.
Под блистающим изнеможением тревога потеряла очертания. Один раз он вроде как бы проснулся, и ее спина прижималась к его животу. Он пролез ей под локоть, чтобы подержаться за ее грудь, – сосок под ладонью как кнопка. Она взяла его за палец тихо-тихо – на случай, сообразил он, если он спит.
И он уснул.
Спустя время возник серый свет. Лежа на спине, он смотрел, как в этом свете проступают листья. Внезапно сел – одним рывком на колени. И сказал:
– Я хочу быть поэтом. Я хочу быть великим, знаменитым, замечательным поэтом.
Он поглядел на подол тьмы под серыми потеками, и что-то екнуло в животе. Плечи затряслись; затошнило; а в голове застучало; и стучало; и стучало. Он открыл рот и сильно им подышал. Тряхнул головой, почувствовал, как затряслось все лицо, и втянул воздух в себя.
– Ух, – сказал он. Боль отступила, и получилось улыбнуться. – По-моему, даже не… делают таких великих поэтов, каким я хочу быть! – Это вырвалось лишь хриплым шепотом. В конце концов он голым поднялся на корточки и оглянулся на нее.
Он думал, она все проспала; а она опиралась головой на руку. Она за ним наблюдала!
Он прошептал:
– Спи.
Она натянула одеяло на плечо и опустила голову.
Он повернулся за рубахой, достал ручку. Открыл тетрадь там, где писал в баре. Скрестив ноги на краю одеяла, приготовился переписывать. В полурассвете голубела бумага. Он обдумывал первое слово, но отвлекали суперобложки, похвалы в печати, отклики читателей, от Ричардсов до Новиков… К реальности его вернул сучок под лодыжкой. Он снова потряс головой, сдвинул ногу, опять склонился над тетрадью, чтобы записать чистовик. Взгляд нырнул в колодец – обложки журнала «Тайм» («Поэт отказывается от Пулитцеровской премии»), лица зрителей перед сценой Майнор Лэтем [18] , где он согласился провести редкие чтения. Он выволок себя на поверхность, пока яркость фантазий не стала болезненной. И рассмеялся, потому что так и не переписал ни слова. Еще посидел, от мыслей не в силах писать, забавляясь неподвластности
18
Театр Майнор Лэтем (Minor Latham Playhouse) – офф-бродвейская театральная площадка факультета театральных искусств женского колледжа Барнард в Нью-Йорке, связанного с Колумбийским университетом.
Смех над собой не выключил фантазий.
Но и фантазии не выключили смеха над собой.
В светлеющем небе он поискал силуэты. Марево распухало, и скручивалось, и извивалось, и совсем не рассеивалось. Он снова лег подле нее, погладил ее под одеялом. Она повернулась к нему и спряталась ему в шею, когда он попытался ее поцеловать.
– Я, наверно, невкусная, – пробормотала она. – И я сплю…
Он лизнул ее в зубы. Когда вставил большой палец ей в пизду, она засмеялась сквозь поцелуй и смеялась, пока не перехватило дыхание от его члена и другого пальца. Коленями поверх ее коленей, он качал бедрами. Его влажная рука держала ее за плечо, сухая – за волосы.
Позже он снова проснулся, крепко ее обнимая; они перекатились и замотались в одеяло. Небо еще посветлело.
– Знаешь что? Не надо мне на эту, сука, работу, – сказал он. – Зачем мне тут работа?
– Шшш, – сказала она. – Шшшшшш, – и погладила его бритую щеку. – Ну шшшшшш.
Он закрыл глаза.
– Да, кто там? – жалобным тембром.
– Шкедт. Слушайте, если еще слишком рано, я потом приду…
Зазвенела цепочка.
– Нет-нет. Все нормально. – Дверь открыла миссис Ричардс в зеленом банном халате.
– А что, все спят? Я не понял, что так рано.
– Все нормально, – повторила миссис Ричардс. – Около восьми где-то. – И зевнула. – Хотите кофе?
– Да, спасибо. Можно я в ванную? – И шагнул мимо, не успела она завершить сонный кивок. – А вы знаете, что у вас в почтовом ящике письмо? Авиапочта.
– Я думала, ящики сломаны.
– Ваш цел. – Он остановился, уже взявшись за косяк двери в ванную. – И в нем письмо.
– Ох батюшки!
Уже намылившись и собравшись бриться, он распознал в ее голосе отчаяние.
Едва он сел, Джун в синих брюках и розовом свитере с вышитой маргариткой у ворота поставила на стол полные чашки кофе.
– Доброе утро.
– Разбудил?
– Я была у себя. Я тут раньше всех поднимаюсь. Чем занимался?
– Да ничем. С утра, перед тем как прийти, переписал стихотворение, которое вечером сочинил.
– Прочти мне?
– Нет.
Она как будто расстроилась.
– Я бы, наверно, тоже не захотела никому читать то, что написала.
Он прихлебывал, держа чашку обеими руками.
– Достаточно крепкий? – уточнила миссис Ричардс из кухонных дверей. – У меня тут банка растворимого.
– Нормально. – Черный кофе болтался в опустошенной сердцевине рта, теряя жар.
– А Бобби уже встал? – спросила миссис Ричардс уже из кухни.
– Я слышала, как он там ходит. А папа?
– Дай отцу поспать, солнышко. У него вчера был тяжелый день.
Джун спросила:
– Хочешь еще кофе?
Он потряс головой, и от этого горечь расползлась по ее желтым волосам, по цветам в латунных горшках, по пластмассовым ручкам шнура зеленых штор. Он улыбнулся и все проглотил.